Война и мир. Марк Копелев. часть 1.
May. 24th, 2018 06:48 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
olindomВойна и мир
(взгляд изнутри)
«...Тотчас и подлетел этот
трамвай, поворачивающий по новопроложенной
с Ермолаевского на Бронную. Повернув и выйдя на прямую,
он внезапно осветился изнутри электричеством, взвыл и наддал...»
Булгаков «Мастер и Маргарита»
Предисловие
Сразу хочу предупредить читателя, что никакого отношения к событиям, изложенным в рассказе, я не имею. Историю эту рассказал и, зная мою любовь к литературным упражнениям, попросил записать, давний мой приятель и тёзка, известный нью-йоркский фотограф Марк К. Со свойственной мне добросовестностью, я постарался это сделать. Хорошо ли удалось, плохо ли – не мне судить. Мое участие выразилось только в том, что я посоветовал Автору убрать несколько лишних, на мой взгляд, эпизодов, утяжелявших повествование, а также предварить рассказ эпиграфом, который, как мне показалось, подчеркнёт основную мысль его произведения. Автор со мной согласился.
Поскольку волей-неволей я оказался причастен к появлению этого опуса, считаю также необходимым, во избежание недоразумений, заявить: мне кажется, что автор рассказа кое в чем слегка… м-м-м… привирает. Это мое частное мнение, оно ни на что не влияет, никого ни к чему не обязывает. Более того, справедливости ради, я даже хочу сказать несколько слов в защиту Автора. События, описываемые в этом произведении, безусловно, имели место быть. Это – факт. Да, возможно, приятель мой где-то что-то преувеличил, что-то где-то присочинил. Возможно. Вполне возможно. Ну и что?! А разве не Пушкин – «наше всё», что-то там говорил про «обман», который «тьмы низких истин нам дороже»? Враньё – не есть ложь. Выскажу может быть спорную мысль, что искажая действительность, мы не поступаемся правдой, а делаем её более выпуклой и объемной. Это во-первых. А во-вторых, значение слова «враньё» во многом, знаете ли, вопрос терминологии. Если мы это неудобное, грубое слово заменим более мягким «выдумывает», а к слову «вымысел» добавим слово «художественный», то осуждающее «враньё» чудесным образом превращается в достойное и уважаемое –«художественный вымысел», от которого всего один шаг до литературы.
*Михалков-Кончаловский, художник Георгий Цыпин, художник по костюмам Татьяна Ногинова, приготовившиеся выходить на поклон пожинать лавры, каждый в своем углу держатся за сердце, пьют валидол, и на фоне бьющейся в истерике герлфрендши рисуют себе ужасные картины, как их будут судить и на какое количество миллионов. А главное – КОГО и ЗА ЧТО. Кончаловский думает, что конечно же его, за то, что неправильно что-то смизансценировал, да и вообще, режиссер, как известно, всегда за все отвечает. Цыпин не безосновательно считает, что крайним будет он из-за этого проклятого купола, на котором еще на репетиции несколько актеров чуть ноги себе не переломали. Ногинова полагает, что возможно что-то было не в порядке с костюмом – актер запутался в складках или еще что-нибудь в этом роде... Тут прибегает генеральный менеджер Метрополитен-оперы мистер Джозеф Вольпе, который в директорской ложе отрабатывал перед зеркалом позы для торжественной речи о дружбе народов Америки и России, и тоже начинает биться в падучей и рвать на груди волосы, потому что уж он-то точно за все ответит. И за увечье актера, и за разгром русских войск под Аустерлицем, и за войну 1812 года в Европе, а может быть даже (угораздил же бог связаться с русскими) за пакт Молотова-Риббентропа.
В конце концов, с помощью пожарных француза извлекли из сетки, спектакль кое-как закончили, и на поклон мистер Вольпе вышел, ведя за руку ошалевшего от свалившейся на него славы молодого актера:
– Этот отступающий французский солдат, – сквозь зубы пошутил Вольпе, – сбился с пути в русской метели.
Бурные аплодисменты, переходящие в овацию. Американцы любят незатейливые шутки.
На следующий день нью-йоркские газеты широко осветили этот драматическийэпизод войны 1812 года. Один из заголовков гласил:
«Много солдат пало в Отечественной войне 1812 года, но ни один из них не пал в оркестровую яму!..»
Мог ли безработный бродвейский лицедей мечтать о таком сногсшибательном успехе на одной из самых престижных сцен мира?! Какой там Хворостовский! Какое там нетребко! Что вы!
Часть вторая: «Взгляд изнутри»
(глава, которая должна бы быть первой)
Этот эпизод стал той самой «La cerise sur le gâteau…» – «вишенкой на торте», которая неизбежно должна венчать всякую логически стройную конструкцию. Если оперировать уместными в данном случае, музыкальными терминами, – это был яркий заключительный аккорд в той безумной симфонии, которая сопровождала все десять месяцев подготовки этого исторического спектакля.
К случившемуся на премьере я отношения не имею. Это взгляд из зала. Снаружи, так сказать. Но зато я имею некоторое отношение к тому, что происходило ранее, задолго до премьеры. О чем и хочу рассказать. Назовем это – «взгляд изнутри».
Кто может знать, отчего случаются те или иные события. Где-то, что-то, абсолютно к тебе отношения не имеющее, произошло, и ты вдруг оказываешься втянутым в водоворот каких-то бессмысленных действий, вынужден что-то предпринимать, барахтаться в этом мутном потоке, взбивать пену, сам того не желая. Отчего? Почему?
А не почему! Просто, извините за затертую цитату, «Аннушка разлила масло». Ну скажите, что может быть общего между мной – никому не известным портным – и внезапно возникшей сердечной дружбой Главного дирижера Метрополитен-оперы замечательного, всемирно известного Джеймса Ливайна с еще более замечательным руководителем Мариинского театра Валерием Гергиевым? Связь, конечно, есть – все происходит в стенах Метрополитен, но это классическое единство места и времени ничего не объясняет. Они где-то там, наверху, в высях почти что горних, а Портной, как ему и положено, сидит на своем портновском месте и шьет костюмы. Казалось бы, «что он Гекубе, что она ему?» Ан нет! Разболтанный трамвай событий, дребезжа стеклами, идет по соседней улице, и вот уже руководство Метрополитен, очарованное талантом и мужским обаянием брутально-мужественного Валерия Абисаловича, а также ветром перемен, веющих над Россией, решило ставить оперу Сергея Прокофьева «Война и Мир».
Опять же – ну, решило и решило... Мне-то что? Наше дело портняжное – штаны шить, ваше – спектакли ставить. Поставили, между прочим, неплохо, но рассказывать о таких событиях должны рецензенты, газетчики, театральные и музыкальные критики, а не портные из пошивочного цеха Метрополитен-оперы. И строки мои никогда не появились на свет, если бы этот дребезжащий трамвай не наехал на меня.
Здесь, чтобы читатель понял всё последующее, необходимо объяснить, каким шальным ветром, меня, режиссера, проработавшего более 25-ти лет в театре, в кино и на телевидении, выпускника одного из лучших театральных ВУЗов страны занесло в этот пошивочный цех.
Когда в 1985 году за клеветнические высказывания о советской власти меня с волчьим билетом выперли с Новосибирского телевидения и перекрыли все возможности дальнейшей работы по профессии, я, чтобы как-то выжить, стал шить джинсы, платья, куртки, прочий «ширпотреб» и продавать это на вещевом рынке. Получалось, видимо, неплохо, потому что товар не залеживался, нехватки покупателей не было, а зарабатывать я стал в пять – десять – пятнадцать раз больше, чем зарабатывал, будучи режиссером высшей категории на телевидении. Поначалу было стыдно стоять на барахолке среди спекулянтов и фарцовщиков, тряся самопальными портками. Мешали интеллигентские комплексы – мол, быть торгашом нехорошо. Но классики марксизма знали, о чем говорят, когда что-то там писали о «бытии» и «сознании». Наблюдая изнутри новую жизнь вокруг себя, я постепенно осознал, что ничего зазорного в том, что я продаю изделия, созданные собственными руками, нет, и что это более безобидное и честное занятие, чем оболванивание широких народных масс телевизионной отравой.
Однако, для людей творческих, к коим я отношу себя, деньги все-таки – не самое главное. Что-то такое непонятное внутри «кипит, свиристит и произрастает», требуя выхода. И если не находит, последствия бывают непредсказуемые, вплоть до самых печальных. Примеров тому – тьма.
Но я выжил. Не вскрывал вен, не бросался под поезд, не пил горькую, как это водится у людей творческих профессий. Такое нечеловеческое мужество так впечатлило моих бывших коллег по бывшей телевизионной профессии, что в перестроечные годы они сняли часовой фильм, печальную документальную сагу о моей «трагической» судьбе. Назывался фильм «Портной», был представлен на Первом Международном фестивале неигрового кино в Ленинграде и получил несколько призов. Призы, конечно, никакого отношения ко мне не имели, но фильм был настолько убедителен, что я сам почти поверил в то, что я портной. И когда сытый по горло волшебной страной, так ловко превращающей режиссеров в портных, я эмигрировал в США, то в службе, которая помогает иммигрантам устроиться на работу, ничтоже сумняшеся, заявил, что я – «tailor» и работать собираюсь именно в этом качестве. О бывшем своем режиссерстве я стыдливо умолчал. Не объяснять же, в самом деле, что тебя уволили за то, что не так что-то ляпнул, что-то не так сказал, не так подумал и бла-бла-бла... Не поймут, не поверят... Да и кому это здесь интересно. Америка смотрит вперед, а не назад.
Но так случилось, что именно в то время, когда сердобольные американцы подыскивали мне работу, фильм «Портной» показали по одному из национальных телевизионных каналов. Оказывается, он был куплен каналом PBS на том фестивале в Ленинграде. Кураторы, занимающиеся моим трудоустройством, увидев фильм, были настолько потрясены невероятной скромностью клиента, что не приходя в сознание, стали искать ему (т.е. мне), работу в сфере искусства по прямой режиссерской специальности. К сожалению, все режиссерские места на Бродвее и в Голливуде оказались заняты, Скорцезе, Спилберг и Коппола свои места, по всей вероятности, уступать тоже отказались, оставались только портновские. И клиенту одно из этих, тоже впрочем немногочисленных, мест было предложено. Так я оказался в МЕТ.
Не могу сказать, что подобная смена профессии меня очень огорчила. Во-первых, я был к этому готов – понятно же, что иммигрантов с распростёртыми объятиями не ждут нигде. Во-вторых, без хорошего знания живого английского языка в режиссуре делать нечего. Это я тоже прекрасно понимал. В-третьих, и это главное, я к тому времени очень сильно разочаровался в деятельности, которой занимался прежде. Более того, все, связанное с лицедейством, стало вызывать у меня брезгливое отвращение. Что-то паскудное и жалкое есть в мышиной возне больных самолюбий и неудовлетворенных амбиций царящих в мире искусства. Про помойку, которая называется «средства массовой информации», думаю даже и объяснять ничего не надо. Просто включите телевизор и посмотрите – сами всё увидите.
Мои новые коллеги по швейной машинке и непосредственное руководство костюмерного цеха довольно быстро разобрались, что никакой я не портной. Это видно сразу, стоит человеку взять в руки ножницы. И хотя о своем позорном режиссерском прошлом я и тут предусмотрительно помалкивал, посматривали на меня с подозрением. Что-то нехорошее, социально-чуждое было в этом русском. Однако работал я не хуже других, и меня до поры до времени не трогали.
В Америке есть такое понятие: «over qualification». То есть, слишком высокая квалификация для данной позиции. В переводе с английского бюрократического на человеческий русский это означает «слишком умный». Быть слишком умным не рекомендуется – ни в России, ни в Америке, ни даже в каком-нибудь Мозамбике. Съедят. Причем не только в Мозамбике. Умников не любят нигде. Но, как говорится в известном анекдоте, «умище-то, умище не спрячешь». Ум, он иголками торчит во все стороны, как у Страшилы из «Волшебника Изумрудного города». А начальники, особенно начальники мелкие, народ недоверчивый, подозрительный. Слишком умный подчиненный – угроза авторитету. Ходит тут и как-то странно улыбается. Мнение на лице. Неприятно... Поэтому супервайзер поляк Николай, отпетая сволочь и антисемит, да и прочие труженики иглы и наперстка относились ко мне... как бы это лучше сказать..., с некоторой классовой настороженностью. Они-то все профессиональные портные, а этот... чёрте что: понятно, что ничего не знает, ничего не умеет, но делает, в конце концов, всё нормально и даже быстрее других. Непостижимый парадокс... Начальник же костюмерного цеха в лице человека с замечательной для оперного театра фамилией Ричард Вагнер (впрочем, можно сказать и Рихард – это, собственно, вопрос орфоэпии) особенного внимания на меня не обращал. Что меня вполне устраивало. «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь».
Надо сказать, что этого Ричарда Вагнера, в отличие от ТОГО (который Рихард), похоже вообще не очень занимали оперные дела. Целыми днями он сидел в кабинете и за свою очень немаленькую зарплату раскладывал пасьянс, который в просторечии называется «солитёр». В свободное от «солитёра» время он по компьютеру следил за делами на бирже, покупал-продавал какие-то акции и в цех наведывался не слишком часто. Когда же ему предложили от этой полезной деятельности отдохнуть, отправив на пенсию, положение мое несколько осложнилось. Его заместительница бывшая актриса Лесли Вестон, назначенная вместо него начальником цеха, чувствуя родственную душу, относилась ко мне с симпатией и часто повторяла: «You waste your time here!» – мол, «ты зря теряешь здесь время». Ей однажды в руки попала книжка «Red Blues» известного американского издательства «Holmes&Mayer», в которой рассказывалось о 10-ти (естественно лучших), представителях русской эмиграции последней волны. В том числе и обо мне. Глупостей там было наворочено немеряно, но прочитав книжку, Лесли прониклась ко мне вполне объяснимым уважением, поскольку американцы, впрочем не только они, любят знаменитостей. А я таковой в её глазах являлся – не про каждого же пишут книжки и снимают фильмы. Любуясь собственным демократизмом, она часто говорила: «You deserve better». Что в переводе означает: «Ты достоин большего». Такие утверждения приятно слышать, они повышают самооценку и способствуют пищеварению. С пищеварением у меня и так было все в порядке, а объяснить, что этого «большего» я по горло нахлебался в родной стране и что у меня от него изжога – не хватало английского. Да и вообще, добровольный отказ участвовать в этих крысиных бегах лежит почему-то вне сферы понимания большинства людей. Мерилом успеха в современном мире являются не пушкинские «покой и воля», а карьера, деньги и количество упоминаний в средствах массовой информации. Понять, что меня вполне устраивает мое положение, Лесли была не в состоянии.
У американских начальников есть одно качество, коренным образом отличающее их от начальников российских: стремление использовать творческий потенциал сотрудника максимально. Лесли такой потенциал во мне ощущала, и ей очень хотелось меня облагодетельствовать. Однажды она попыталась это сделать, назначив ответственным за изготовление костюмов к опере Вагнера (Рихарда) «Лоэнгрин». Однако я довольно ловко увернулся, подставив эквадорца Освальдо, который, в отличие от меня, начальником стать о-о-очень хотел. Ну, и флаг в руки.
Но вернемся к «Войне и Миру». Понятно, что для воплощения такого монументального произведения на сцене нужны немалые средства. Всю огромную массу народа, занятого в спектакле, надо одеть. А декорации! А оркестр! А гонорары дирижеру, постановщикам, певцам! Бешеные деньги для любого театра! Даже для такого, не привыкшего их считать, как Метрополитен-опера. Поэтому у руководства возникла замечательная идея поставить оперу совместно с Мариинским театром. Дружба Ливайна и Гергиева цвела и колосилась, как марихуана на колумбийских плантациях, год наступал прокофьевский, а поскольку расходы на постановку делятся пропорционально, то вроде как и дешевле выйдет. Да и жест красивый в свете намечавшейся было дружбы народов США и России. Валерий Абисалович Гергиев так прямо и сказал: «Для нас, – сказал он, – это дело чести! Это дело репутации Мариинского театра и моей личной". Вот так без обиняков и заявил! Ну, а когда дело касается личной репутации Гергиева, то какие могут быть разговоры. Тем более, что проклятые пиндосы тогда еще не были причиной всех российских бед и дружить с ними было легко, приятно и даже престижно. То есть резоны для постановки были. А главное – деньги нашлись. Обладатель персонального кресла номер 101, расположенного прямо за спиной дирижера в первом ряду партера Метрополитен-оперы, страстный поклонник оперного искусства господин Альберто Вилар пообещал отстегнуть с барского плеча около четырех миллионов долларов. Деньги немалые даже для Америки.
Решили так: постановка будет осуществлена в двух театрах. И в Метрополитен, и в Мариинском. Дирижер, режиссер-постановщик и исполнители главных ролей одни и те же. Состав, разумеется, звездный: дирижер Гергиев, режиссер Михалков-Кончаловский, художник – Георгий Цыпин, князь Болконский – Дмитрий Хворостовский, Наташа Ростова – Анна Нетребко, Пьер Безухов – Гегам Григорян. В других ролях – Сэмюэл Реми, Василий Горелло, Виктория Ливенгуд, Елена Образцова, Владимир Огновенко и другие звезды помельче. Хоры, массовки, миманс, балет – свои в каждом театре. Декорации тоже. Это понятно, сцены разные. А вот костюмы решили шить в России в мастерских Мариинского театра. Зарплаты портных Метрополитен и портных Мариинки несравнимы даже в десятом приближении, поэтому экономия на изготовлении костюмов обещала быть весьма существенной.
Сказано – сделано. Обмерили наших актеров и отправили все мерки в Петербург. Нас, метрополитеновских портных попросили себя не беспокоить. Что ж, не беспокоить, так не беспокоить. У нас и без того забот хватает. Да и вообще, что нам, простым смертным, до ветров, которые веют на вершинах Олимпов и Парнасов. Небожители сами по себе – мы сами по себе. Есть в этом непересечении высший смысл и разумность мироустройства.
Дело в том, что когда в Метрополитен шьется костюм, на него заводится специальное досье, книга, которая на американском театральном жаргоне называется bible. То есть «библия». В этой «библии» собираются все сведения о костюме: эскизы, образцы тканей, выкраски, имена и размеры всех актеров, когда-либо исполнявших эту роль, фотографии каждой детали одежды, фотографии всего костюма в целом, фотографии актера в этом костюме и так далее, и так далее, и так далее. Здесь же на все 300 ящиков объяснений было пара жёваных листков, написанных от руки. На русском языке! На каждую деталь костюма в Метрополитен пришивается специальная этикетка – лейбл, на которой написаны название оперы, год постановки, какой акт, что за персонаж и имя исполнителя. Если исполнитель меняется, пришивается новый лейбл, а старый в обязательном порядке остается. В нашем же печальном случае на внутренней стороне воротника мундира или там сюртука обслюнявленным химическим карандашом было коротко и ясно написано: «Иванов». Или, скажем, «Семенов-Задунайский». Кто этот Иванов, кто этот Задунайский – князь Болконский, Пьер Безухов, Долохов или Платон Каратаев – не понятно. То есть это МНЕ не понятно! Мне, изучавшему «Войну и Мир» еще в девятом классе. А большинство американцев вообще слыхом не слыхивали, кто такие князь Болконский, Наташа Ростова, или Анатоль Курагин, и что за заварушка была в Европе в 1812 году, потому как «Войну и Мир» у них в школах не проходят. Впрочем, большинство из них и своих-то классиков не шибко знают. На моем жизненном пути в Америке я встретил не более десятка американцев, знавших, кто такие Томас Вулф, Уильям Фолкнер, Уильям Сароян или Уолт Уитмен. Нет, что есть такой русский писатель Толстоевский они слыхали, но чтобы вот так, в деталях, в подробностях... Это вовсе не означает, что все американцы «тупые», как сладострастно утверждает и сам не слишком «острый умом» юморист Задорнов. Есть образованные, интеллигентные, вполне начитанные американцы. Только в пошивочном цеху Метрополитен работают почему-то не они. Другое дело, конечно, если вы зайдете в российское швейное ПТУ номер, скажем, сто семьдесят восемь и спросите: «Кто такая Анна Павловна Шерер?» Уверен, что вам тут же все наперебой кинутся объяснять...
Впрочем, я отвлекся.
Перед руководством МЕТ встала проблема: что же со всем этим делать. Подход к решению подобных задач в Америке простой – были бы деньги. Есть деньги – нет проблемы! Все остальное преодолимые трудности. Проблема, по сути дела, всегда одна: как достать деньги. В Метрополитен-опере для этого существует даже специальный департамент, работники которого с утра до вечера заняты тем, что обзванивают и всячески обхаживают богатых людей, чтобы потом вытрясти из них деньги на нужды оперного искусства. Но в данном случае это было не актуально благодаря обладателю персонального кресла номер 101.
Для начала необходимо было на каждый костюм составить «bible». Описать, сфотографировать, обозначить все размеры и т.д. Наняли четырех человек. Зарплата 25 долларов в час. Достали эти жеваные листки с объяснениями на русском языке. Попытались перевести. Переводчик американец, промучившись три дня, сказал, что, это, конечно, вроде русский язык, но какой-то очень странный, и перевести это он не в состоянии. Тут Лесли вспомнила обо мне и принесла эти бумажки.
– Это русский язык? – спросила она.
Я посмотрел. Текст был написан кириллицей.
– Русский.
– Почему же переводчик ничего не понимает?
Я посмотрел еще раз: «Чикчиры синие. Ташка красная с желтой оторочкой. Вальтрап синий с желтым кантом. Кивер: этишкет и кутас белые, шнуры на доломане и ментике желтые, кушак с гомбами. Лядунка на панталере с двумя протравниками медным и стальным – черная кожаная...»
Я искренне пожалел переводчика. Русский язык-то он, наверное, знал. Но для того чтобы понять эту хренотень, одного знания русского было недостаточно. Нужно было еще, как минимум, в течение трех лет изучать историю костюма в Ленинградском институте театра, музыки и кинематографии под руководством таких корифеев, как Николай Павлович Акимов, Март Фролович Китаев, Эдуард Степанович Кочергин. Впрочем, Кочергин в ту пору, когда я учился, был еще просто Эдик. Судя по бумажке, художник по костюмам Мариинского театра прошла ту же школу.
Как мог, я попытался объяснить это моей начальнице.
– И что, ты все это знаешь? – недоверчиво спросила она.
– Ну... Более-менее. Чикчиры – штаны с кожаной вставкой, типа рейтузы. Для верховой езды, в основном. Ташка – это такая армейская сумка. Вальтрап... То, что здесь есть вальтрап, говорит, что это костюм гусара, драгуна или улана. Конника, одним словом... Лядунка – кожаная коробочка для патронов...
– Так, – сказала Лесли, – я тебя освобождаю от твоей портновской работы и прикрепляю к группе, которая разбирает костюмы. У тебя фотоаппарат с собой?
Вопрос был чисто риторический – все в нашем цеху знали, что аппарат у меня с собой всегда.
– Конечно.
– Будешь переводить, объяснять, что есть что, и фотографировать костюмы. Сейчас иди, купи нужную пленку. Чек принесешь. Все расходы будут покрыты. Всё. С завтрашнего дня приступай.
Вот таким образом я попал в группу, которая занималась «Войной и Миром».
Работа оказалась не пыльной. Пока бригада собирала костюм, я тихо дремал в углу, слушая Сартра, Камю, Кафку и прочие высокодуховные книжки, которые должен прочитать всякий интеллигентный человек, но на которые, как правило, не хватает времени. Потом костюм вешали передо мной, я нажимал на кнопку фотоаппарата, и возвращался к своим Умберто Эко, Борхесу, Костаньедо и Кобо Абэ. Когда о чем-то спрашивали, я переводил и объяснял, что данное название означает. Не всегда это было легко. Скажем, перевести на английский язык слово «лапти» еще кое-как можно, обозначив их, как «peasant shoes». А вот «кокошник» или, к примеру, тот же «армяк», и объяснить, чем он отличается от «казакина» или «зипуна» – задача почти непосильная. А «онучи», а «охабень», а «понёва», а «запона», «приволока», «шушпан»... Не всякий русский знает эти названия. А если и слыхал, то плохо себе представляет назначение этих предметов. Можете ли вы, вот так, слёту, объяснить разницу, скажем, между ментиком и доломаном? И почему на одном три ряда пуговиц, а на другом пять? Многие названия я уже и сам позабыл, и поэтому, если меня спрашивали, к примеру, что такое кивер, я просто брал этот головной убор и говорил – «вот это кивер и есть, вот это этишкет, вот это кутас, вот репеек, вот султан, а вот эта хреновина называется гренада о трех огнях и означает, что кивер принадлежит гренадеру». Впрочем, про гренаду – это больше для понту, чтобы поразить окружающих своими недюжинными познаниями. Коллеги мной восхищались, а я, как идиот, купался в этом, не подозревая, какую мину под себя подкладываю. Как заметил один проницательный человек: «В каждом из нас ровно столько тщеславия, сколько ему недостает ума». Увы, это так. Тщеславие и глупость идут рука об руку. Но об этом позже.
Для начала решили просто развесить костюмы по размерам. Выделили громадный репетиционный зал, привезли раки (рак – это такая штука на резиновых колесиках для перевозки и хранения костюмов) и бодро принялись за дело. Развесили первую часть костюмов, полюбовались на проделанную работу, пригласили актеров на первую примерку. И тут вдруг выяснилось, что системы размеров в Америке и в России не совпадают. То есть это было известно всем и раньше, но когда что-то известно всем, в голову это как-то никто не берет. Не зря говорят, что русские и американцы очень похожи. Идиотизма и раздолбайства полно и там, и там. В голову не взяли по обе стороны Атлантики. Актеров обмерили по американским стандартам, а сшили исходя из российских. Причем речь идет не о переводе сантиметров в дюймы или наоборот, а о принципиально иной методике обмера и обозначения размеров.
Стали думать, что делать. А что делать? Теперь надо было обмерить готовые костюмы, и конвертировать российские размеры в американские. Наняли еще четырех человек, за те же 25 долларов в час, стали снимать размеры. При этом выяснилось, что костюм, сшитый, скажем, на какого-нибудь Смита, этому Смиту уже не подходит. Стало быть нужно либо перешивать, либо подбирать что-то по размеру. Если подбирать, то окажется, что каких-то костюмов не хватает, а каких-то больше. Значит, все-таки перешивать. А это уже придется делать нам, портным Метрополитен. Перешивать, как правило, сложнее и дольше, чем сшить новый, хотя бы потому, что для того чтобы перешить, надо вначале распороть то, что есть, а потом перекроить и собрать обратно. То есть намечавшаяся на костюмах экономия таяла и исчезала, «как сон, как утренний туман».
Я наблюдал всю эту чехарду, не вмешиваясь. Жизненный опыт научил меня не лезть не в свое дело. «Сказали направо, пошел направо. Сказали налево, пошел налево. А думаешь о своем... Там знают!» Хотя ТАМ знали довольно приблизительно. Ну да не мое дело. Только один раз я позволил себе дать совет. Когда наша дружная бригада стала нумеровать костюмы родов войск, я посоветовал помечать не только сам костюм, но и каждую его деталь одним и тем же номером. Мол, если какая потеряется, то ее будет легко идентифицировать по этому номеру.
– О! Great idea! It's very smart! You are very clever.
Ну, ну... Сlever так clever... Додуматься до такой вещи – задача не для заурядных умов, конечно. Закупили специальные бирочки на защелках и стали крепить к костюмам. Слава моя росла!
В трудах и заботах подошел конец сезона. Разбирать костюмы начали в феврале. К концу апреля стало ясно: чтобы справиться с таким объемом переделок, существующих мощностей Метрополитен не хватит. Надо было что-то предпринимать. На Олимпе заштормило. Любовь любовью, дружба между народами тоже прекрасно, но ложки все-таки врозь. Деньги счет любят. Надо было выходить из создавшейся кислой ситуации с наименьшими потерями. Совещания в кабинете генерального менеджера театра мистера Вольпе собирали через день.
В Метрополитен-опере, кроме оркестра и труппы, которые уезжают на гастроли, в отпуск все уходят в одно и то же время. В последнюю среду июня с утра мы начинаем консервировать швейные машинки, чистить, смазывать, накрывать чехлами, собирать инструменты (они у каждого свои), и где-то после трех часов с нами прощаются до следующего сезона.
Но на этот раз мое утро началось иначе. Не успел я разобрать свою машинку, как меня вызвали к начальнику цеха.
– Марк, – торжественно начала Лесли. – Мы решили создать дополнительный цех, который будет работать только на «Войну и Мир». Мы арендуем помещение, покупаем швейные машинки, и нанимаем еще двенадцать человек портных. Что ты думаешь?
Я неопределённо пожал плечами. То, что двенадцать человек получат работу, конечно, прекрасно. Но с каких это пор для организации нового цеха интересуются мнением простого портного? Пусть даже фотографа и бывшего режиссера. Я начал подозревать, к чему идет дело. Трамвай с угрожающим скрежетом, дребезжа стеклами, выворачивал из-за угла.
– Нам нужен начальник этого цеха. Мы здесь посоветовались. Все в один голос говорят, что ты – лучшая кандидатура.
«Ну вот, блин, допрыгался, – подумал я. – Да на хрена же это мне надо...»
– Нет, Лесли, – сказал я. – Спасибо, конечно, за доверие, но нет... нет… я не хочу.
– Почему? – удивилась Лесли. В ее голосе было столько искреннего непонимания, что мне даже стало смешно. Ну, действительно, человеку предлагают повышение, вероятно добавляют зарплату, а он отказывается. Как это понимать?
– Нет, нет, – сказал я – это большая ответственность. Я не хочу. Я не справлюсь... Я плохо говорю по-английски... И потом, – нашел я нужный аргумент, – я же не знаю женского костюма. Я же мужской портной.
Это заставило начальницу задуматься.
– Ладно, иди. – сказала она.
«Слава богу, – подумал я, – пронесло».
Но радовался я рано. Через час меня опять вызвали.
– Значит так, – сказала Лесли, – Ты будешь супервайзером, а твоим заместителем по женским костюмам мы назначаем Людмилу.
Людмила – это моя жена. Она тоже работает в костюмерном цехе Метрополитен, но в другом статусе. Я штатный работник, а она – так называемый, «временный», хотя и проработала к тому времени в театре уже пять лет. Статус «временный» вовсе не означает, что как специалисты они хуже. Среди них есть портные, квалификация которых наверняка повыше моей. Разница заключается в том, что «временным» просто меньше повезло – работают они так же, как мы, но получают меньше и, когда в цеху нет работы, их без всяких церемоний увольняют. А в следующем сезоне, в начале августа приглашают обратно. Театру такое положение выгодно. Нас, постоянных работников, прикрывает профсоюз, у нас коллективный контракт, по которому администрация Оперы, хочет - не хочет, должна предоставить нам 48 недель занятости. Невыполнение контракта со стороны администрации чревато штрафами, забастовкой, причем не только портных Метрополитен, но и портных всех бродвейских театров, которые входят в этот профсоюз. У нас есть больничные, персональные дни, пенсионные планы, другие льготы, а у «временных» ничего этого нет. Звериный оскал капитализма. Как правило, «временных» увольняют где-то в конце апреля – начале мая. В то время, когда происходил этот разговор, Люда уже два месяца спокойно сажала цветочки на бэк-ярде нашего дома в Нью-Джерси, сидя на пособии по безработице, которое хоть и немного меньше ее обычной зарплаты, но ведь зато и не работаешь.
– Сомневаюсь, что она согласится, – сказал я.
– А ты позвони.
Я набрал номер.
– Слушай, тут такое дело... – я в нескольких словах обрисовал обстановку.
– Ты что, шутишь? Зачем нам это надо? – сказала моя умная жена.
– Вот и я о том же. Я пытаюсь ей объяснить, но она, похоже, не понимает, как это возможно: они повышают нас в должности, можно сказать, осчастливливают, карьеру предлагают, а мы отказываемся...
Понятно, что разговаривали мы на русском языке, но Лесли, видать, уловила, о чем идет речь.
– Может вы не поняли? Объясни ей, что мы назначаем вас супервайзерами, – в ее голосе звучало искреннее непонимание, чего эти русские выпендриваются.
– Почему же не поняли? – сказал я. – Поняли. Вы назначаете нас супервайзерами... Ну и что?
– ...и повышаем вам зарплату! – со значением сказала Лесли, решив, видимо, что не сказала самого главного, что все дело именно в этом. – Ты будешь получать на двести долларов в неделю больше, а она на сто.
Я пожал плечами. Денег много никогда не бывает, но надо же реально оценивать соотношение между деньгами и усилиями, которые придется приложить, чтобы их заработать. И возможными последствиями.
– Ты ей, ей скажи, – уже слегка раздраженно сказала, указывая на телефон, начальница, решив, что когда речь заходит о деньгах, то такие вопросы лучше обсуждать с женщинами. Конечно, она была права. Но не в этом случае.
– Она говорит, что они зарплату нам увеличивают, – сказал я в трубку.
– Да ну их на фиг, с их зарплатой, – сказала жена, – там больше головной боли будет, чем денег. Ты же видел, что там творится.
– Ты понимаешь, – сказал я, взглянув на Лесли, – тут уже, похоже, говно начинает копиться. Она действительно не понимает, почему мы не хотим.
Людмила помолчала.
– Да, попали... Доумничался, – упрекнула она меня. – Ты вот что... Раз уж нельзя отвертеться, спроси, если это нужно ей, мы возьмемся. Лично ей. Она все-таки тетка неплохая. А если это нужно театру, пусть идут подальше, обойдутся без нас.
Я положил трубку и передал Лесли слова моей мудрой жены.
– Это нужно мне, – твердо сказала начальница.
– Тогда у меня два условия. Ты даешь мне право самому нанимать и увольнять людей, и берешь на себя все разборки с профсоюзами в случае их увольнения. O’key?
Разборки с профсоюзами в Америке – это серьезно. Без согласования с ними ни взять человека на работу, ни уволить его нельзя. Во всяком случае, в Метрополитен это так. Оговаривая это условие, я оставлял себе пространство для маневра, ибо знал о внезапно возникшей у моих соотечественников в Америке тяге к решению спорных вопросов посредством суда. А нанимать я собирался именно русско-язычных портных. Не отдавать же рабочие места в чужие руки. Да и работать сподручнее.
– O’key, – подумав, сказала Лесли. – А второе?
– А второе, когда все это закончится, ты вернешь нас на наши места, и больше не будешь пытаться осчастливливать.
– Как хотите, – недоуменно пожала плечами Лесли.
На том и порешили. Мне было сказано, чтобы я искал людей, составил список необходимого оборудования и был готов в начале октября начинать работу. С тем мы и отправились в отпуск.
Все лето я занимался тем, что подыскивал нужных людей. В результате по рекомендации своих друзей, то есть, попросту говоря, по блату, я набрал двенадцать человек русских, среди которых профессиональным портным была одна Шурочка Артемчук. Причем именно за этого единственного настоящего портного ее муж, одесский еврей Гриша, попытался всучить мне взятку:
– Я тебя отблагодарю, – со значением сказал он.
Ну как было не взять? Не взятку, конечно, а Шурочку.
В моей будущей команде были художники, экономисты, программисты, музыканты, и даже один мастер по холодильным установкам.
окончание: https://olindom.dreamwidth.org/533587.html
no subject
Date: 2018-05-24 05:52 pm (UTC)no subject
Date: 2018-05-24 06:43 pm (UTC)no subject
Date: 2018-05-24 07:03 pm (UTC)Это было умно, но неожидаемо. Обычно же все читаешь в обратном порядке, и чтобы прояснить порядок в следующих частях ссылаются на предыдущие. Ну, во всяком случае у меня такой стереотип...
no subject
Date: 2018-05-24 07:26 pm (UTC)no subject
Date: 2018-05-24 07:45 pm (UTC)Еще и оправдываться. И так все прекрасно.
no subject
Date: 2018-05-25 04:57 am (UTC)