Еврейская судьба «ненастоящего еврея» ч,2

[olindom]

первая часть olindom.dreamwidth.org/373402.html

 Еще до Первой мировой его тетя Эмма вышла замуж и уехала с мужем-поляком. А дальше – Первая мировая война, революция, гражданская война, Вторая мировая…. 

От тети ни весточки. Уцелела ли она в вихре войны? И вдруг – через полвека -она объявилась. 
Впервые Штейн увидел ее в Ленинграде, когда крейсер, на котором он служил, принимал участие в параде, по случаю 250-летия города. В своей конторской книге Штейн описал встречу с тетей Эммой: «Ей было под семьдесят, но она была бодра, оживленно шутила со своими младшими сестрами – моими тетями и мамой. В сознании не укладывалось, что этот человек прошел Освенцим, Мне запомнилось идеальная, как парик, укладка седых не накрашенных волос и татуировка. Татуировка была на запястье левой руки – синие цифры лагерного номера». 
Всю войну она пробыла в концлагере Освенцим, но как полька. Потому ей и удалось выжить. А вот муж – погиб.

И в третий раз «ненастоящий еврей», каким считал себя Борис Штейн, пишет еврейское стихотворение, проросшее, как я считаю, из истории жизни его тети Эммы.

РАЗГОВОР С ТЕТЕЙ РАЕЙ

Тетя Рая Циперович 
плохо говорит по-русски. 
По-молдавски – по-румынски 
Тоже плохо говорит. 
Я смотрю на тети-Раины 
Натруженные руки. 
Жаль, что я не знаю идиш 
И тем более иврит.

Неподвижен тихий вечер, 
Столько звезд на теплом небе, 
словно пекари гигантские 
просыпали муку. 
И мне кажется, что пахнет 
свежевыпеченным хлебом. 
Я вдыхаю этот вечер, 
надышатся не могу.

Чисто выметенный дворик, 
сохнут кринки на заборе 
У луны неповторимый, 
удивительный овал. 
- Я была такой красивой, 
что вы думаете, Боря! 
Бедный Нема Циперович 
Он мне ноги целовал.

И как будто на экране, 
я увидел тетю Раю: 
тело, словно налитое 
всеми соками земли. 
Добрый Нёма Циперович 
от восторга замирает. 
Не крутите дальше пленку, 
Стой мгновение, замри!

Счастье бедного еврея! 
Ложка счастья, бочка горя. 
Но не век – четыре дня. 
Был погром. Дома дымились. 
- Ах, зачем, скажите, Боря, 
ах, зачем убили Нему 
и оставили меня?!

Что ж, крутите дальше пленку, 
ничего не пропуская. 
Я гляжу на эти кадры – 
ломит пальцы в кулаках. 
И я вижу, как терзают, 
как терзают тетю Раю, 
и застыли гнев и ужас 
в мертвых Неминых глазах.

Что потом? Румынский берег, 
дом богатого раввина, 
положение прислуги, 
бесконечные дела. 
- Но с тех пор поймите, Боря, 
я ни одного мужчины… 
Столько лет, а я другого 
даже видеть не могла.

Только жажда материнства – 
это тоже очень много. 
Эта жажда материнства 
набегала, как волна. 
А потом пришли Советы 
И закрыли синагогу. 
Я осталась у раввина. 
А потом пришла война.

И раввин сказал евреям: 
- Ну, так да, уйдут Советы. 
Мы не жили без Советов? 
Мы не видели румын? 
И в то памятное утро 
В тройку новую одетый, 
С хлебом-солью на дороге 
Появился наш раввин.

А солдаты шли колонной. 
Резал воздух марш немецкий. 
Барабан без передышки 
то чеканил, то дробил. 
Офицер был пьян порядком, 
потому стрелял не метко. 
Раз – в раввина, два – в раввина, 
только с третьего добил.

Ну не надо, тетя Рая! 
Ну не надо, полно, полно. 
ОН не видит, ОН далеко 
В бесконечных небесах. 
Не крутите дальше пленку. 
я хочу навек запомнить 
гнев и ужас, гнев и ужас 
в тети Раиных глазах!

Я не знаю, кто первым услышал это стихотворение и в каком году. Но о тете Эмме особисты флота узнали сразу же после состоявшейся в Ленинграде встречи. Бравому советскому офицеру по инструкции (а не Уставу!) необходимо было немедленно доложить о контактах с иностранцами.

И по возвращению на крейсер капитан-лейтенант Штейн подал рапорт: тетя жива, да еще и иностранка! Но оргвыводов не последовало: польская тетя (время оттепели!) все равно, что своя.

Штейн продолжил службу, издавал сборники, пьесы, прозу, затем вышел в отставку, стал переводить стихи эстонских поэтов, поэзию которых, нежно любил, выучил язык народа, среди которого жил, и, казалось, что никогда более (и трех прекрасных стихотворений достаточно!) не соприкоснется с еврейской историей и жизнью. Но распад СССР все перевернул. Для некоторых с ног на голову, а для других – с головы на ноги. А «ненастоящим евреям» дал шанс стать настоящими. Борис Штейн год проработал в Камерном еврейском музыкальном театре (КЕМТе), там впервые услышал «Золотой Иерусалим» и настоящую «Хаву нагилу». Но он считал, что «причиной этого моего увлечения явился не зов крови, а суть предмета».

А в суть предмета вошли и Ветхий завет, и «Исход» Лео Луиса, и история сионизма, и зарождение государства Израиль…. И его дочь Леся, которая в 1989 году репатриировалась в Израиль. А вслед – и русский писатель, морской офицер Борис Штейн, который поступил так, как поступали евреи на склоне жизни – они добирались до Земли обетованной, чтобы прожить здесь сколько Бог даст, а потом упокоиться на своей земле.