olindom: (Default)

Автор: Marie Larousse

Иногда наши мужья-французы обсуждают «этот ужасно сложный русский язык», на котором мой муж так и не заговорил нормально, хоть и прожил два года в стране Толстого…

В подавляющем большинстве знакомых мне франко-русских пар мужья-французы по-русски не говорят. Не из лени или презрения к культурным корням своих любимых жен, нет.
 Просто французы не любят страдать, а овладение русским (или украинским, или белорусским, или любым другим языком славянской группы) к французам приходит через Страдание.
 Никогда не забуду как мой муж, который два года проработал в России, сидел на кухне моей московской квартиры и делал домашку по русскому языку – читал вслух по слогам детский рассказ.
 В рассказе фигурировало словосочетание «выкарабкивающиеся из лужи лягушата». Так вот, лягушата эти чуть не довели моего француза до дурки:
 — Ви-ка-рап-щи… merde! Вьи-ка-рап-ки-ва-щи-ще-сья… merde! Merde! Mais c’est pas possible!!!
 Мы потратили на лягушат двадцать минут и сожгли три километра нервных окончаний, но выговорить правильно это словосочетание он так и не смог.
 В тот вечер я нашла у него первый седой волос…
 Жиль, муж моей подруги Иры, по-русски тоже не говорит. А родители Иры, Елена Николаевна и Виктор Петрович, в свою очередь говорят только по-русски — соответственно, все общение между мужем и русской родней проходит исключительно через подругу. И с этим не было никаких проблем до того момента, пока в очередной из приездов на родину  Ира не была вынуждена оставить Жиля наедине с родителями на долгих три дня.
 Тут нужно заметить, что теща Жиля, ирина мама, в своем французском зяте души не чает. Во-первых, француз – плюс сто к рейтингу в глазах подруг, родни и соседей.
 Во-вторых – обращается к ней «мадам» и дважды целует в щечку при встрече и на прощание, ах! В-третьих (и в самых главных) ест абсолютно все, что теща кладет ему на тарелку.
 — Мам, ну хватит уже пихать в него еду! Ему же плохо будет!.. – взывает Ира к благоразумию мамы всякий раз, когда та подкладывает безотказному Жилю пятую котлету.
 Мама поджимает губы, но не сдается: в конце концов, кому когда было плохо от тещиных котлет?!
 Уезжать и оставлять Жиля в квартире родителей Ира не хотела, но обстоятельства были сильнее. Маме были выданы инструкции (не мучить француза едой, не отпускать одного гулять по городу, если что – сразу звонить Ире), мужу был выдан ноутбук с быстрым интернетом – в общем, Ира вроде-бы предусмотрела все.
 Первый ужин без нее прошел прекрасно: мама, презрев инструкции, утрамбовывала в зятя свои деликатесы, папа добродушно посмеивался – ишь как буржуй холодец-то твой лопает, аж за ушами трещит! Все разошлись довольные друг другом, и Елена Николаевна заснула с улыбкой, предвкушая как на следующий день она будет кормить зятя домашними пельменями.
 Утром Жиль проснулся, пошел в туалет, выполнил там все свои задачи, дернул за шнурок слива и тут случилось непредвиденное: вода с грохотом спустилась из подвешенного под потолок бачка, однако результат усилий Жиля не смылся и остался, так сказать, плавать на поверхности. Об особенностях старой советской сантехники, в которой поток воды организует турбулентность, каковая уносит всё в неведомые дали не сразу, а через 3-5 минут после смыва, Жиля никто не предупредил.
 Не зная о том, что нужно просто подождать и все само уедет, бедняга снова и снова дергал за шнурок, пока не пришел к печальному выводу: туалет сломался!
 Оставить все как есть и просто уйти в свою комнату воспитанный француз не мог; конфуз, конечно, но нужно было как-то объяснить хозяину дома что унитаз требует немедленного ремонта. Одно подходящее случаю русское слово – kakashka – Жиль знал, созвучность с французским “caca”, а также контекст, в котором регулярно употребляла это слово  Ира не оставляли сомнений в его значении. За недостающими терминами Жиль залез в гугл, нашел, что нужно, позвал Виктора Петровича и доверительно сообщил:
 — Какашка. Не работает.
 И указал на дверь туалета. Папа подвис на какое-то время, заглянул на всякий случай в туалет, где к тому моменту все уже было в полном порядке, почесал нос и уточнил:
 — Чего?..
 — Не работает, — медленно повторил Жиль и снова показал на дверь туалета.
 Папа поморщил лоб, повздыхал, снова почесал нос и, наконец, его осенило:
 — Ма-ать! Иди быстро сюда!..
 — Ну, чего?.. — на крик ирина мама прибежала с руками по локоть в муке, она как раз лепила пельмени к обеду.
 — Чего-чего! — передразнил папа со злорадным триумфом мужа, который тридцать лет доказывает жене что она все делает неправильно, — говорила тебе Ирка не пихать него все подряд! Вот, доигралась!
 — Господи, да что случилось-то?!
 — Какашка у него не работает от твоих котлет, что! Запор у Жильки, сломала француза!
 Елена Николаевна побледнела и растерянно переспросила:
 — Что, вот прям совсем не работает?..
 — Не работает, — подтвердил Жиль, вежливо улыбнулся и ушел в свою комнату, не осознавая того, какой эффект его сообщение произвело на родителей.
 
 На семейном совете было принято решение Иру пока не беспокоить и сначала попытаться починить француза самостоятельно. Мама села на телефон и подняла все свои контакты — подруги, подруги подруг, подруги подруг подруг; через тридцать минут у нее был телефон лучшего терапевта в городе, с которым был организован немедленный созвон по громкой связи. Доктор родителей успокоила – в путешествии часто бывают расстройства, ничего страшного в этом нет, и, скорее всего, все само завтра наладится.
 Но на всякий случай пока лучше исключить мясо, мучное, есть много овощей и пить больше воды. Елена Николаевна облегченно вздохнула, положила трубку и пошла варить зятю цветную капусту.
 Во время обеда Жиль по привычке потянулся к миске с пельменями, которую теща поставила рядом с Виктором Петровичем, однако последний миску с пельменями отодвинул, а тарелку с серым пюре, наоборот, придвинул, и что-то сообщил при этом на своем тарабарском. Жиль понял, что по какой-то причине пельмени ему не положены,  и что вместо этого придется есть пресные овощи, очень удивился, но воспитанно съел, что дают.
 За ужином история повторилась: Виктор Петрович ел вкусный борщ, а Жилю снова дали какое-то овощное варево, на этот раз зеленого цвета.
 Никаких сомнений не оставалось — родители Иры в ее отсутствие почему-то стали давать ему другую еду, за обедом Жилю не показалось.
 Мысль была абсурдной, но кто их знает, этих русских, они в 812-ом собственную Москву подожгли, психи.
 На следующее утро Жиль по привычке отправился в туалет, дернул за шнурок слива и с грустью констатировал, что поломку не устранили.
 На выходе из туалета его уже встречали встревоженные Елена Николаевна и Виктор Петрович:
 — Работает?..
 — Не работает, — снова сообщил Жиль и указал на дверь. — Может быть, стоит вызвать сантехника? Мне кажется, у вас проблемы со сливом, — обратился он к маме на французском,  и для верности повторил то же самое на английском.
 — Да, да, лапушка ты моя, я понимаю, что тебе плохо… Господи, что ж мне с тобой делать-то?!  — всплеснула руками мама и пошла снова звонить терапевту.
 В этот раз доктор была менее оптимистична – отсутствие нормального стула в течение двух дней уже вызывает беспокойство.
 Давайте больному чернослив, и если до вечера стул не наладится, то на ночь слабительное. И строгая диета!
 
 Обед прошел в тяжелой обстановке. Голодный Жиль попытался взять с тарелки на столе кусок хлеба, но папа ему помешал, а мама тут же стала что-то выговаривать,  как показалось бедному французу, агрессивно. Меж тем диета Елены Николаевны начала действовать, и довольно активно: в животе у Жиля все время урчало,  и странное месиво, которым его кормили последние два дня рвалось наружу снова и снова. А на выходе из туалета Жиля неизменно встречала Елена Николаевна все с тем же вопросом – «Работает?». Зачем спрашивать, если и так знаешь, что туалет не работает так как его никто не чинит, Жиль не понимал, но устало отвечал  – «не работает…»
 За ужином мама решительно поставила перед измученным Жилем тарелку с черносливом, и стакан с теплой водой, в который она накапала что-то прямо на глазах у француза.
 И вот тут Жиль по-настоящему испугался…
 Ира вернулась утром третьего дня и нашла своего мужа схуднувшим и задумчивым.
 — Ну, как ты тут? Мои тебя не сильно доставали?..
 — Ты знаешь, я не хочу тебя волновать, но мне кажется, что твои родители пытались меня отравить.
 — ?!.
 
 Когда все прояснилось, Ира чуть не умерла от приступа гомерического хохота, Жиль вздохнул с облегчением и отвел, наконец, душу с пельменями, а Елена Николаевна слегла с гипертоническим кризом — мысль о том, что она без повода три дня морила голодом любимого зятя была невыносима.
 По возвращении во Францию Жиль записался на курсы русского языка — говорить на нем свободно он так и не начал, но сегодня у него есть запас слов и фраз, с помощью которых он может хоть как-то общаться с родителями Иры.
Иногда они обсуждают «этот ужасно сложный русский язык» с моим мужем, который тоже так и не заговорил на великом и могучем нормально, хоть и прожил два года в стране Толстого.
 — Cette langue est infernale!.., — сходятся во мнении два француза, и наливают себе еще вина, чтобы хоть как-то облегчить свои лингвистические страдания.

olindom: (Default)





Иллюстрация: Corbis/Fotosa.ru


Иллюстрация: Corbis/Fotosa.ru


+T-

— Значит, так, — мальчик поерзал в кресле, усаживаясь поудобнее. — У моего отца есть другая семья. Там моя сестренка, ей года четыре, как я понимаю. Мама делает вид, что об этом как бы не знает. Но та женщина все ждет, что отец уйдет к ней, потому что он, по всей видимости, обещал. И иногда ставит вопрос ребром. Тогда он срывается из дома и едет ее уговаривать. Иногда даже ночью. У нас в семье это называется «ЧП на объекте». Но вообще-то он не уйдет, я так думаю, просто будет ей и дальше голову морочить. У моего младшего брата ДЦП, они как-то с мамой к вам приходили, но вы, наверное, не помните. С головой у брата все в порядке, он во втором классе учится и в компьютерах уже здорово шарит. А вот с ногами-руками — не очень. А мама все думает, что где-то есть такое лекарство или еще что, чтобы его совсем вылечить. Она его на лошадях возит, потому что это среди дэцэпэшников считается самый писк, и копит деньги, чтобы поехать в Крым к дельфинам. А Ленька лошадей боится и падает с них. А про дельфинов он мне сразу сказал: вот там мне и конец придет — сразу утону. И еще они к колдунье ездили в Псковскую область, она с Леньки порчу снимала. А у бабушки рак, и она все время от него лечится — иногда в больнице, а иногда народными средствами…

А ты? — спросила я.

— А я чешусь все время, и в школе двойки, — с готовностью сообщил мальчишка. (Нейродермит между пальцами и на шее я разглядела еще прежде). — Что вы мне посоветуете? Как мне все исправить? И вообще, это возможно?

— Не знаю, — честно призналась я. — Наверное, нельзя. Как нельзя до конца вылечить ДЦП у твоего брата.

— И чего, я тогда пошел? — он привстал в кресле.

— Ага, только я тебе сначала расскажу историю про вызывателя дождя.

— Хорошо. Я люблю истории, — он поскреб шею ногтями и приготовился слушать.

— Случилась она давно, еще когда был СССР. Один мой знакомый китаист был с коллегами в Китае в командировке; изучали местные обычаи. И вот однажды им звонит китайский коллега: «В одной провинции уже четыре месяца не было дождя. Гибнет урожай, людям грозит голод. Три деревни собрали последние деньги и решили привезти из другой провинции вызывателя дождя. Вам, наверное, будет интересно посмотреть на него. Только учтите: я вам ничего не говорил, потому что коммунистическая партия Китая колдовство решительно не одобряет».

Ученые, конечно, воодушевились, срочно придумали какой-то этнографический повод и отправились по указанному адресу. Приехали в деревню, и в тот же день туда привезли вызывателя дождя — маленького сухонького старичка-китайца. Он запросил себе хижину на отшибе деревни и чашку риса в день. А с нашими учеными разговаривать наотрез отказался. Старшина деревни сказал: сейчас заклинателю нужно сосредоточиться, подождите, пока он выполнит свою работу. Можете пока пожить у меня дома.

На третий день пошел дождь. Старичок взял свои (огромные по местным меркам) деньги и засобирался в обратный (весьма неблизкий) путь. Старшина опять передал ему просьбу ученых. На этот раз заклинатель согласился уделить им немного времени.

— Расскажите, как вы вызвали дождь, — сразу, чтобы не терять времени даром, спросил старичка мой знакомый. — Наверное, существует какой-то специальный обряд? Он передается по наследству?

— Вы с ума сошли?! — изумился старичок. — Я вызвал дождь? Я что, маг? Неужели вы могли подумать, что я, в своем ничтожестве, могу управлять могучими стихиями?!

— Но что же тогда вы сделали? — обескуражено спросили китаисты. — Ведь дождь-то идет…

— Никто не может изменить никого, — назидательно подняв палец, сказал старичок. — Но каждый может управлять собой. Я, скажу без ложной скромности, достиг некоторых вершин в этом искусстве. И вот я приехал сюда, в правильном, гармоничном состоянии, и увидел, что здесь все неправильно. Нарушен порядок вещей, гибнет урожай, люди в отчаянии. Я не могу этого изменить. Единственное, что я могу, — это изменить себя, то есть стать неправильным, присоединиться к тому, что здесь происходит. Именно это я и сделал.

— Ну, а потом? Откуда дождь-то?

— Потом я, естественно, работал с собой, возвращая себя обратно в правильное состояние. Но поскольку я был уже един со всем прочим здесь, то и оно вместе со мной, постепенно, с некоторой инерцией, но вернулось на правильный путь. А правильным для этой земли сейчас является ее орошение. Вот поэтому и пошел дождь. А вовсе не потому, что я его «вызвал»…

— Но если все так просто, почему же вы взяли за это такие большие деньги? — спросил один из ученых. — Крестьянам пришлось буквально продать последнюю рубашку, чтобы заплатить вам…

— Потому что я уже старый и немощный человек, а когда я присоединяюсь к дисгармонии, мне становится так же плохо, как и всему вокруг. Добровольно перейти из правильного состояния в неправильное — стоит очень дорого, — вызыватель дождя знаком показал, что аудиенция окончена.

В тот же день он уехал обратно в свою деревню, а ученые отправились в Пекин.

Мальчишка долго молчал. Потом спросил:

— Но вы ведь не просто так мне это рассказали? Вы думаете, что я…

— Именно. Причем тебе даже не надо, как старому китайцу, присоединяться и загонять себя в общую дисгармонию. Ты со своими двойками и почесушками уже там. При этом это все не твое лично, так как ты умен — так рассказать о семье в твоем возрасте может далеко не каждый — и, судя по медицинской карточке, которую ты мне принес, в общем совершенно здоров.

— И как же мне самому вернуться в «правильное состояние»?

— Упорно и даже фанатично делать все то, что ты сам внутри себя считаешь правильным, но до сих пор не делал.

Мальчик подумал еще.

— То есть учить до посинения уроки, — нерешительно начал он. — По утрам — гимнастику себе и Леньке, потом обливаться холодной водой и Леньку обливать, не есть чипсы, держать ту диету, которую дерматолог советовал, после школы с Ленькой в парке на велосипеде (он на велике ездит лучше, чем ходит), не считать всех в классе придурками и найти в них достоинства, как мама советует… И вы думаете, это поможет?

— Есть такая простая вещь, как эксперимент, — пожала плечами я. — Попробуй на практике, и все станет ясно. Не догонишь, так согреешься…

— А сколько надо пробовать?

— Ну, если считать, что китаец тренировался лет 50-60, и у него ушло три дня, а ты только начинаешь… Думаю, для начала надо взять три месяца, а потом оценить промежуточные результаты и либо уже забить на все это, либо продолжить… Стало быть, получается, что ты придешь ко мне с отчетом сразу после лета, в начале сентября. Хорошо?

— Ага, — сказал он и ушел.

Я о нем помнила и искренне переживала за его успех. В таком возрасте что-то последовательно делать несколько месяцев подряд без всякого контроля со стороны очень трудно. Сможет ли он?

Он записался на второе сентября.

— Ленька! — сказал он мне с порога. — Мама думает, что это лошади помогли и лекарство из Германии. Но мы-то с ним знаем… Я ему про китайца рассказал. Он понял, он у нас умный.

— Отлично! — воскликнула я, подумав, что закалка, тренировки на велосипеде и внимание старшего брата просто обязаны были заметно улучшить состояние маленького брата. — А еще?

— А еще бабушка: врач сказал, что  нее хорошая ремиссия, и он ее как минимум на год отпускает.

— А ты?

— Я год всего с двумя тройками закончил, а папа недавно сказал, что он и не заметил, как я вырос, и, может быть, ему есть чему у меня поучиться. Например, на диете сидеть (руки были чистыми, это я заметила прямо с порога, но летом ведь всегда улучшение)… Так что же, получается, эта китайская штука и вправду работает?!

— Конечно, работает, — твердо сказала я. — Разве ты сам не доказал это?

olindom: (Default)

Однажды к отцу пришла дочь, молодая женщина, и с грустью сказала:

– Папа, я так устала от всего, у меня постоянные трудности на работе и в личной жизни, уже просто нет сил… Как справляться со всем этим?
Отец отвечает:
– Давай я тебе покажу.
Он ставит на плиту 3 кастрюли с водой и приносит морковь, яйцо и кофе. Опускает каждый ингредиент в отдельную кастрюлю. Через несколько минут выключает плиту и спрашивает дочь:
– Что стало с ними?
– Ну, морковь и яйцо сварились, а кофе растворился, – отвечает девушка.
– Правильно, – отвечает отец, – но если мы посмотрим глубже, то окажется что морковь, которая была твердой, после кипятка стала мягкой и податливой. Яйцо, которое раньше было хрупким и жидким, стало твердым. Внешне они остались такими же, но внутренне изменились под воздействием одинаковой враждебной среды – кипятка. То же происходит и с людьми – сильные внешне люди могут расклеиться и стать слабаками там, где хрупкие и нежные лишь затвердеют и окрепнут…
– А как же кофе? – удивленно спросила дочь.
– О, кофе – это самое интересное. Он полностью растворился в агрессивной среде и изменил её – превратил кипяток в чудесный ароматный напиток. Есть люди, которых не могут изменить обстоятельства – они сами изменяют их и превращают в нечто новое, извлекая для себя пользу и знания из ситуации. Кем стать в трудной ситуации – выбор каждого.



olindom: (Default)

Авторы - Александр и Лев ШАРГОРОДСКИЕ.

Самым тяжелым делом для уезжающих в Израиль было исключение из партии. Моя мама может вам об этом рассказать. Ее исключали в шесть приемов. Но папа — папе повезло. Ему не надо было исключаться из партии, потому что его оттуда уже исключили. И дважды. И совсем не из-за Израиля — еще даже и Израиля не было, — а за обрезание своего старшего сына. А второй раз — за анекдот о Дзержинском, которого тоже, впрочем, в анекдоте обрезали. Сейчас можно было рассказывать сколько угодно анекдотов, и никто тебя из партии не исключал, — и за пьянство не исключали, и за разврат не исключали, ни за что не исключали.

Многие не знали, что же делать, чтобы выйти из этой самой партии. Ну хоть умирай! Но никто не хотел умирать...

Короче, с партией у папы было все в порядке. Но перед отъездом папа должен был сняться с военного учета. А для этого он обязан был сдать свой военный билет. Мы искали этот военный билет четыре дня всюду, мы даже отрывали паркет и отдирали обои — а вдруг там?
Но билета не было. Наконец, папа вспомнил, что он его выбросил. Во-первых, он считал, что войны не будет, во-вторых, если даже и будет, его не призовут. В 73 года воевать с китайцами тяжеловато… И, в-третьих, ему не нравилась фотокарточка на билете. Она его раздражала. Поэтому папа его и выбросил.

— Куда, — спросила мама, — ты хоть помнишь, куда?!

Папа помнил. В мусорное ведро. Смотреть было бесполезно: это произошло два года назад. Папа точно помнил — в День танкиста. Папа решил сделать себе праздник и выбросил военный билет в мусорное ведро. Это было как подарок! Тогда. А теперь?

Мы стали вспоминать, кто мог вынести тогда мусорное ведро.

— Я не могла, — сказала мама, — чтобы я вынесла ведро с военным билетом?! Да я тысячу раз проверю, прежде чем вынести.

Это была правда. Однажды мама обнаружила в ведре папины очки, а другой раз — мою зарплату. Как они туда попали, никто объяснить не мог.

Ведро с военным билетом она вынести не могла — это было ясно, как день. Папа ведра вообще не выносил, ни с билетом, ни без.

Оставался я… Билета не было, но зато мы выяснили, кто его выбросил в ведро и кто это ведро вынес. Теперь оставалось только решить, что же папе отдавать в военкомат. Был довольно красивый профсоюзный билет, симпатичное пенсионное удостоверение, абсолютно новый билет члена Красного Креста, но все это не заменяло того единственного, потрепанного, растерзанного военного билета.

Мы долго думали и решили просить для папы новый военный билет.;

— Скажешь, что старый ты потерял, — сказала мама, — не выбросил, а потерял, ясно?

— Где я мог его потерять? — спросил папа.

— Я знаю? — ответила мама. — На войне! Шел в атаку и потерял… А сейчас вспомнил.

Утром папа взял палочку и пошел в военкомат. В военкомате шел очередной призыв в армию. Не зная, к кому обратиться, папа ходил из комнаты в комнату, с этажа на этаж и, наконец, попал в помещение, где сидели люди в белых халатах и много ребят, раздетых по пояс. Папе тоже предложили раздеться по пояс. Папа никогда не спорил, разделся и встал в очередь за белобрысым веснушчатым призывником. Очередь шла быстро. Врачи, не поднимая головы, говорили: «Годен», — и добавляли: «В пехоту, в авиацию»... Наконец, подошла очередь папы.

— Вздохните, — сказал врач, не поднимая головы.

Папа послушно вздохнул.

— Выдохните!

Папа выдохнул.

— Во флот! — сказал врач. — Следующий!

Папа обалдел.

— Секундочку, — произнес папа, — какой еще флот?

— Разговорчики! — отрезал врач. — Проходите!

— Я не могу пойти во флот, — сказал папа, — во-первых, я не умею плавать, а во-вторых, я уезжаю в Израиль.

После этих слов врач, наконец, поднял голову, даже как-то рванул ею и увидел папу. Папа был старше врача раза в три и раза в три худее. Да и к тому же ехал в Израиль.

— Что вы здесь делаете?! — голос врача дрожал. Видимо, он уже видел в папе моряка военно-морского флота Израиля. — Как вы сюда попали?!

Папа растерялся.

— Я выбросил военный билет, — сказал папа.

Призывная молодежь захихикала.

— Это в каком смысле? — спросил врач.

— В смысле — в ведро, — ответил папа, — в мусорное...

Папу несло: он был взволнован, раздет, да к тому же призван во флот. «В День танкиста», - добавил он.

Ребята вокруг загоготали. Папа явно срывал очередной призыв в армию. Белый доктор стал красным и доставил папу прямо к военному комиссару полковнику Куницыну.

— Bac-то я и искал, — обрадовался папа, — спасибо доктору, а то бы не нашел...

Куницын был недоволен.

— Почему вы раздеты? — спросил он.

— Я призывался, — объяснил папа, — во флот.

Папа начал натягивать белье.

Полковник сурово посмотрел на врача.

— Заработались, товарищ комиссар, — произнес врач, — головы не поднимаем.

— Кру-у-гом! — приказал полковник Куницын. — Шагом ма-а-рш!

И несчастный эскулап, чеканя шаг, покинул кабинет.

Комиссар крякнул, поправил орденские планки на кителе и сказал:

— Слушаю вас.

— Я инвалид войны, — начал папа — был на Ленинградском фронте, в добровольческой дивизии. Мы стояли на Пулковских высотах, и у нас была одна винтовка на троих, причем все трое не умели стрелять и первое время, по ошибке, обстреливали друг друга, то есть свои же позиции.

— У нас идет призыв, — сухо перебил комиссар, — переходите к сути дела.

— ... Мы заряжали миномет


не с той стороны, — продолжал папа, — и чуть не уложили политкомиссара…
— У меня очень мало времени, — оборвал полковник.

— Да, так вот, морозы стояли ужасные, и я отморозил ноги. Привезли меня в госпиталь на Фонтанку, а наркоза нет...

— Что вам надо? — спросил полковник.

— Военный билет, — охотно сказал папа.

— У вас нет билета? — ужаснулся комиссар. — А где же он?

В кабинете было тепло, папа был одет, во флот его не призывали, и поэтому он спокойно ответил:

— Потерял во время войны, когда шел в атаку на врага. — И добавил, - В День танкиста...

— Почему вы не заявили об этом раньше? — спросил полковник.

— Так война же была, — резонно заметил папа.

— А потом?!

— Восстанавливал народное хозяйство и думал, что он лежит на своем месте, в шкафу под фуфайкой...

— Он думал, — недовольно протянул комиссар и вновь поправил орденские планки, — он думал...

И затем вдруг спросил у папы:

— А зачем вам, собственно, билет? Политика у нас мирная, войны не будет, а если империалисты развяжут, мы вас все равно не призовем. Вы пожилой, инвалид войны... Мы вас в другое место отправим.

— И я так думал, — обрадовался папа, — поэтому и выбросил.

У папы перехватило дыхание. Мама правильно говорила, что у него длинный язык.

К счастью, полковник Куницын был глуховат. Раньше он служил в артиллерии и теперь хорошо слышал только залпы орудий.

— Идите и живите спокойно, — сказал комиссар, — без билета.

— Спасибо, — поблагодарил папа, — но что же я сдавать буду?

— А не надо сдавать, — успокоил комиссар.

— Нет, надо! — настаивал папа.

— Зачем?

— Вы что, не знаете?!

— Нет, — ответил комиссар.

— Я ж в Израиль еду, — пояснил папа.

Наступила тишина. Такую тишину полковник Куницын помнил только один раз — перед Курской битвой, а папа так вообще не помнил. Первыми заговорили орудия полковника Куницына.

— Билета вы не получите, — сказал он.

— Послушайте, — начал папа, — дайте, я тут же верну!

— Ни за что!

— Прямо в кабинете.

— Никогда!!! Вы едете в Израиль и просите наш воинский билет?! Никогда!!!

— Так ведь — чтобы сдать, — старался объяснить папа.

— Мы выдаем билеты с другой целью, — полковник Куницын встал, — защита отечества — святой долг каждого советского гражданина, а вы...

— Я выполнил, — напомнил папа.

— ... А вы изменник и предатель! Как вы могли совершить такое?!

Речь шла об отъезде в Израиль, но папе вдруг показалось, что полковник имеет в виду военный билет.

— Случайно, — сказал папа, — думал, не пригодится. Взял и выкинул в ведро. Порвал и выбросил...

Полковник Куницын услышал, от волнения у него обострялся слух.

— Что вы выбросили? — осторожно поинтересовался он.

Папа врать не умел, даже полковникам.

— Военный билет, товарищ полковник, — отрапортовал он.

У полковника с френча упали орденские планки.

— Куда? — спросил он.

— В мусорное ведро, товарищ полковник!

Папа чеканил каждое слово, будто он на Красной площади, а Куницын принимал парад. Полковник услышал все, но особенно ясно — «мусорное ведро».

— Во-он отсюда! — заорал полковник, да так громко, что папе показалось, что он вопит в микрофон. — Во-он!!!

— Простите, — извинился папа, — я думал, что…

— Таким нет пощады! — кричал полковник. — Вы выбросили воинский билет в мусорное ведро — и вы понесете заслуженное наказание! Во-о-он!!!

— Слушаюсь, товарищ полковник, — вновь отчеканил папа и, опираясь на палочку, покинул кабинет комиссара.

… Когда папа вернулся, мы поняли, что произошло непоправимое.

— Что? — тихо спросила мама.

— Собирай вещи, — ответил папа.

Мама все поняла.

— Ты сказал, что выбросил билет в ведро?

Папа кивнул головой.

— Шлемазл, — сказала мама, — за все годы ты ничему не научился. Попугай может повторить фразу, а ты нет! Почему ты не сказал, что потерял билет в атаке?!

— Потому что меня призвали во флот. Тебя бы призвали — ты бы еще не то сказала…

Мама долго вздыхала.

— И что же будет? — спросила она.

— Будет заслуженное наказание, — скромно ответил папа.

Мы стали гадать, что бы это могло означать, и как ни старались — ничего хорошего не получалось. Если сажали незаслуженно, то что же могли дать «заслуженно»? Короче: Тель-Авив не получался, а в лучшем случае «Кресты».

Правда, к «Крестам» папа привык. Он уже бывал там незаслуженно, может, «заслуженно» будет иначе? И все-таки он бы предпочел долину Иордана. Мама готовила сырники и поставила наше любимое сливовое варенье, но никто ничего не ел. Мы сидели на кухне, молчали и пили остывший чай.

— Лучше б уж тебя из партии исключали, — сказала мама.

И здесь раздался звонок. Мы открыли. В дверях стоял полковник Куницын.

Папа начал прощаться.

— Добрый вечер, — произнес полковник, — вы уходите?

— Так точно, товарищ полковник, — выпалил папа.

— С чего вы взяли, что я полковник? — спросил полковник Куницын. — Я майор, и потом я ненадолго...

— Мы понимаем, — сказала мама, — вы работаете быстро. В тридцать седьмом за ним пришли через неделю, в сорок восьмом — через день, а сейчас — через тридцать минут! Прогресс...

— Я прямо с работы, — извиняющимся голосом произнес Куницын, — я могу зайти завтра.

Он направился к двери и тут произнес фразу, от которой нас всех зашатало.

— Гут шабес! — сказал полковник Куницын. — Шабат шалом!..

Первой опомнилась мама.

— Гут шабес, товарищ полковник! — отчеканила она.

— Я майор, — поправил Куницын.

— Мне все равно, — сказала мама, — вы не поужинаете с нами, товарищ генерал?

— С удовольствием, — сказал Куницын и достал из шинели бутылку, — я не знаю, евреи пьют водку в субботу?

Мы дружно закивали, и полковник разлил.

— Лехаим! — гаркнул полковник и опрокинул рюмку. Мы, как по команде, последовали его примеру.

Куницын взял мамин сырник, намазал его вареньем и мечтательно произнес:

— Красивая страна Израиль, красивая, но маленькая, с Новгородскую область. А Иордан — с Фонтанку... Но красивее. Я в Иордане плавал. И в Мертвом море плавал. Соли там — больше, чем в Балхаше! Лежишь на спине и не тонешь, и в небо смотришь. А небо в Израиле высокое, как летом на Украине...

Мы молчали, как фаршированная рыба.

— Я не стукач, — вдруг начал полковник, — если вы хотите, мы можем сменить тему и поговорить о чем-нибудь другом, скажем, о новом пятилетием плане...

— Что вы, — сказала мама, — мы просто поражены, что вы были в Израиле.

— С пушками, — объяснил полковник, — у меня даже орден израильский есть, вернее, был. Я его в Фонтанку выбросил. Так было спокойнее...

Мамины сырники пользовались большим успехом у Куницына, и к концу его рассказов о Монголии, Китае, Испании и Израиле, где он бывал со своей артиллерией, оставался всего один, и мама принялась за штрудель.

— Всем нужны были пушки, — резюмировал полковник, — а в результате я плохо слышу...

Извинившись, он съел последний сырник и попросил у папы продемонстрировать, как он выкинул свой билет.

Папа почему-то просиял и стал охотно показывать, как он брал билет, как рвал, как нес к ведру и как туда кидал.

Полковник внимательно изучал все детали, особенно траекторию падения билета в ведро. Он даже дважды заглядывал туда и, когда вынырнул второй раз, в упор спросил:

— Простите, у вас случайно не найдется жены?

— Как же, — удивился папа, — на кухне.

И указал на маму, готовящую штрудель.

— Для меня, — уточнил полковник.

Папа понял, что ныряние в мусорное ведро странным образом повлияло на полковника. Папа до этого никому и никогда жен не искал, даже себе: он встретил и полюбил маму без всяких поисков. Поэтому он растерялся.

— У тебя случайно нет жены? — спросил он маму.

Мама как-то странно посмотрела на папу.

— Какой жены? — мягко спросила она.

— Еврейской, — неожиданно уточнил Куницын, — найдите мне еврейскую жену. Я одинок, ем что попало, не с кем слова сказать. А где я могу познакомиться с еврейской женщиной? Где? В армии их нет, в военкомат их брать не разрешают, а на улице я не могу. Не умею! Майор Петров умел — сейчас живет в Тель-Авиве...

Куницын осекся, и мы все поняли, для чего полковнику жена...У мамы даже пригорел штрудель.

— Извините, — сказал полковник, — у меня другого средства нет. Не всем повезло родиться евреями.

Это могло прозвучать как издевка, но сейчас в устах полковника это была сама истина... Было видно, как ему хотелось быть рожденным пусть в бедной, но еврейской семье.

Ни возраст, ни красота, ни рост полковника не волновали. Кроме национальности были поставлены два условия: не косая — у полковника была аллергия на косых — и не глухая. Он сам был глухой и справедливо считал, что хоть кто-то в семье должен слышать. Иначе можно было чего-то не понять и поехать в другую сторону.

Других условий не было, и вся наша семья начала поиски жены для полковника Куницына. Кандидатур было много, но полковник был человек хороший, и кого угодно просто не хотелось. И делали мы это не ради билета, поскольку Куницын уже выдал папе билет, он выдал папе даже два билета, на случай, если папе вдруг опять захочется выбросить один в ведро. И мы имели возможность уехать. Но не могли же мы уехать, бросив на произвол судьбы нашего полковника.

Поиски шли во всех направлениях, с вовлечением отъезжающих евреев и некоторой части остального населения.

Задача была непростая. Некоторые невесты боялись полковника: такая птица могла задержать выезд или вообще сорвать его. Протащить через таможню комиссара не легче, чем бриллиант, а все невесты предпочитали бриллиант.

Другие нагло требовали денег, а у полковника их не было. У него были ордена, но орденов они почему-то не хотели...

Куницын стал часто бывать у нас, ел еврейские кушанья и даже зажег как-то ханукальную свечу. Мы знали всю его жизнь вдоль и поперек, и можно сказать, что он стал членом нашей семьи.

Пока шли поиски, он принялся за иврит. У него были явные способности, и через некоторое время он уже мог читать и довольно сносно произносил «Шмона эсрэ»...

Он так увлекся языком, что иногда в военкомате отдавал приказания на иврите, чем ставил под угрозу себя и общее дело... Однажды он примерил талес, и мы все нашли, что он ему идет гораздо лучше, чем форма...

Первую невесту нашли примерно через месяц. Ей было 80 лет, и жила она в Самарканде. Полковника смущал возраст:

— Мне-то что, — говорил он, — не поймут!..

Мы его долго уговаривали, уламывали, и он, наконец, согласился. Невесту доставили самолетом. Жених в гражданском костюме встречал в аэропорту. С цветами. Когда невеста появилась, он вдруг сбежал, бросив букет. Как оказалось, невесте было 80 по паспорту, а на самом деле 94...

Полковнику пришлось оплатить обратный билет до Самарканда, и он попросил нас больше по паспорту не искать. И мы принялись искать «не по паспорту».

Полковник очень переживал, что задерживает наш отъезд, просил прекратить поиски и уехать, но об этом не могло быть и речи.

Вторая невеста была значительно моложе, всего 68 лет, высокая, блондинка, с голубыми тазами и белой кожей. Она сильно окала. Полковник опять стоял с цветами. Самолет был из Горького. Невеста вышла из лайнера и сразу понравилась полковнику. Он подарил ей букет и пригласил в ресторан.

Они обедали в «Европейском», ели судака «Орли», котлеты по-киевски и пили холодное «Цинандали». И все было бы хорошо, если бы вдруг горьковская невеста, видимо, опьянев, не сказала нашему полковнику.

— А вы совсем не похожи на еврея, ну совсем...

— А я и не еврей, — ответил Куницын.

Судак «Орли» застрял в горле невесты.

— А кто же?! — в ужасе спросила она. — Неужели русский?!

— Русский, — ответил полковник, — а в чем дело?!

Невеста протрезвела.

— Зачем же кашу заваривали? — сказала она. — Мне еврей нужен!.. Мне ехать надо, вы понимаете?…

Полковник опять оплачивал обратный билет, на этот раз, правда, значительно дешевле...

Время шло, мы не ехали, невест не было. Невесты стали «дефицитом». Говорили, что латыши платят 40 тысяч за невесту, а один грузин так отдал «Волгу» и дом с баранами. А у нашего полковника, кроме орденов, ничего не было. На что мы могли рассчитывать? К тому же, пока шли поиски, нашего полковника вдруг выпроводили на пенсию. То ли кто-то видел его вместо формы — в талесе, а, может быть, кто-то догадался, что он иногда командует по-древнееврейски, — но однажды его вызвали и предложили пойти на заслуженный отдых. И он согласился.

Ему преподнесли подарок — фотоаппарат «Зенит-Е».

— Будто знают, что вы собираетесь, — сказала мама.

Все евреи везли тогда с собой этот дефицитный аппарат. Он отдал его нам, мы никак не могли его достать.

Мама сопротивлялась, но полковник сказал, что если мама не возьмет, — ноги его больше в нашем доме не будет, а мы уже не представляли жизни без нашего полковника.

Дни шли, невест не было. Мы начали понемногу паковаться, и полковник нам помогал. Он так умело все укладывал и раскладывал, что многие евреи стали просить помочь им, естественно, за деньги. Но мы отвергли все предложения и никому не отдали нашего полковника. Сами пакуйтесь!

Приближалось время отъезда. Никто не знал, что делать.

И вдруг мы нашли невесту! Рядом! На улице Рубинштейна! Наверное, нам помог Бог! Красавица, чернобровая, с лучистым взглядом и с тонкими чертами...

— Нераспустившийся цветок, — говорила мама.

Цветку, правда, было 64, и никто не мог понять, почему он так недолго не распускался.

— Почва плохая, — утверждала мама, — почва, на израильской она расцветет...

Звали невесту Хая-Рэйзел, но фамилия!!! Говорят, что из-за своей фамилии она и не вышла замуж. А менять ее она не хотела. Она была гордая, наша невеста...

Мы срочно вызвали полковника по телефону. Была суббота. Едва полковник съел запеканку с яйцами, как мы решили ему все выложить.

— Нашли, — радостно сказали мы, — слава Богу! Хая-Рэйзел!

Полковник несколько растерялся.

— Я просил одну, — скромно сказал он.

— Это одна, — уточнила мама, — у нее только имя двойное. Так сказать, еврейка в квадрате. Умница, красавица, нераспустившийся цветок, но...

— Что «но»? — спросил полковник. — Русская?!

— Вы с ума сошли — Хая-Рэйзел! — сказала мама.

— Так что — сто четыре года?..

— Смеетесь, — сказала мама, — всего семь лет на пенсии.

— Так в чем же дело? — недоумевал полковник.

— Фамилия! — сказала мама.

— Какая фамилия? — спросил полковник.

— Я не могу, — отрезала мама, — пусть они говорят.

Она кивнула в нашу сторону. Папа попереминался с ноги на ногу, почесал щеку, наконец, набрал воздуха и сказал:

— Шмок! Шмок у нее фамилия... Вас не смущает?

— Ничуть, — сказал полковник, — Шмок так Шмок! А в чем дело?

К счастью, полковник еще плохо знал еврейский язык, а переводить фамилию на русский мы на всякий случай не стали...

Мало ли...

Встреча была назначена в Летнем саду, у пруда. Мы сидели под дубом на скамейке и наблюдали. Молодожены гуляли. Сначала вокруг пруда, потом по центральным аллеям, затем свернули в боковую и скрылись. Мы ждали полковника, как и договорились, под дубом через час, по он не появился и через два и вообще не появился — молодожены исчезли из парка в неизвестном направлении…

Мы очень волновались, несколько дней полковник у нас не появлялся. Мы не знали, что и подумать. Наконец он пришел. Лицо его горело. Это был молодой лейтенант.

— Я женюсь, — радостно сказал он.

— Мы знаем, — ответили мы.

— Да нет, — сказал полковник, — я женюсь по-настоящему. Это чудо, наша Хая-Рэйзел.

— Что я вам говорила, — сказала мама, — это нераспустившийся цветок.

— А мехае, — пропел полковник.

Записывались они в районном загсе. Папа с мамой были свидетелями. Секретарь сначала поставила Мендельсона, а потом поздравила их от имени РСФСР и себя лично. После этого наш полковник заявил, что хочет перейти на фамилию жены.

Секретарша онемела.

Она отказывалась верить, что майор артиллерии, Бог войны — станет Шмоком.

Тем не менее, в окружении нашей семьи из загса вышли Шмок Хая-Рэйзел Рувимовна и Шмок Иван Христофорович.

Свадьба была малочисленной, но веселой.

Обнявшись за плечи, мы танцевали «Хава Нагилу», и фуражка нашего полковника взлетала высоко вверх...

...Утром папа пошел в ОВИР, относить военный билет.

— Ну, нашли? — спросил референт.

— Нашел, — сказал папа и протянул референту два билета.

Тут бы и кончился навсегда наш отъезд, но, слава Богу, референт накануне выпил. Он всегда выпивал накануне и привык, что у него двоится. Поэтому он принял оба билета за один и спрятал их в стол...

Мама была готова убить папу, но надо было ехать...

До самого отъезда мы дрожали при одной мысли, что референт вдруг протрезвеет и все обнаружит... Но он, видимо, так и не протрезвел. В аэропорту среди близких был наш полковник с молодой женой. Они плакали, будто на старинной еврейской свадьбе.

Почему говорят, что военные не плачут?..

...Вот уже год мы живем в Нью-Йорке, в Форест-Хиллсе, может быть, референт уже протрезвел и обнаружил два билета — но нам сейчас как-то все равно.

Иван Христофорович Шмок с супругой живут в Холоне, под Тель-Авивом. Он занимается гражданской обороной. Все зовут его «полковник». Он часто переписывается с папой на иврите.

Tags: ,

olindom: (Default)


Надо вспомнить, какое отношение к евреям было в Советском Союзе. Официальная политика не имела ничего общего с истинным положением вещей. Братский союз народов, равные права и обязанности. Но это в газетах и ​​на лозунгах. А на самом деле? Туда не езди, там не учись, это не положено, а то - не заслужено. Но мы, как говорится, пробивали головами эти дурацкие препоны. И кое-чего добивались. И в науке, и в искусстве, и в других отраслях. Хотя иногда и с пятого раза, и с седьмого. Пока экзаменационная комиссия или начальник отдела кадров не сдавались перед нашим отчаянным упорством.

Но это прелюдия.

Итак.
 Жила-была одна девочка, родом из маленького городка на юге России. Она говорила на дикой смеси трех языков - идиш, русского и украинского. При этом еще и картавила. Добавьте к невеселой картине высокий рост, толстые ножки, при виде которых вспоминаешь, что давно не варили холодец, рыжие волосы, отсутствие талии и присутствие длинного носа, доставшегося ей в наследство от папаши.
 Она так бы и помогала отцу в лавке и впоследствии заменила бы его. Но на несчастье девочка родилась умной и амбициозной. И что делать еврейскому ребенку с такими аномалиями в глухой провинции?
 Короче говоря, взяла девочка из кассы лавки немного денег и поехала в Москву. Поступать в институт поехала. И не в какой-нибудь завалящий, а в, страшно подумать, МГИМО.
 Папаше записку оставила следующего содержания:
 "Дорогой отец, не волнуйся. Деньги заработаю и верну. Твоя Ида".
 Это ее так звали. Ида Ицковна Гринблат.
 Ну?
 Где МГИМО, а где Ида Ицковна Гринблат?
 Представьте себе эту комическую картину.
 Заходит Ида в этот институт, где без связей и русскому делать нечего. Находит приемную комиссию и громко, на понятном только ей и жителям родного городка языке, спрашивает:
 - Хде тута учут на дыпломатов?
 Там же, понимаете, никакого паспорта не надо было, чтобы понять, что написано у девушки в пятой графе. Но, поднимем большой палец вверх, проклятая демократия и соблюдение приличий. Не принять у Иды документы не было никаких оснований. Аттестат с пятерками, советское гражданство, комсомол и так далее. Поэтому Гринблат оказалась в числе абитуриентов. И даже получила место в общежитии, как иногородняя. Студенты же в ту пору на каникулы разъехались.
 Представьте себе забор, в котором все дощечки одна к одной, зеленые. И вдруг одна желтая.
 Вот так и фамилия Гринблат в списке поступающих среди сплошь Ковалевых, Петренко и Драчиков. Что очень нервировало членов приемной комиссии. В общем, Ида Ицковна была обречена.
 Уже был разработан план, как ее завалить на первом же экзамене, то есть сочинении. Тем более, что с таким диким акцентом она наверняка и писала так же. По крайней мере, так думали в приемной комиссии. Если вы не в курсе, то фамилии абитуриентов не ставят на их письменные экзаменационные работы. Только номера. Якобы для непредвзятости.
 У Иды номер был тринадцатый. Уже неплохо. А?
 И проверять ее работу должна была член партии с сорокового года, Нинель Ивановна Ибрагимова, в девичестве Курощипова. Представляете, что Иде Гринблат светило?
 Но есть бог на свете, тем более, что, простите за напоминание, он тоже был евреем.
 Была одна организация, о которой мало кто знал, чутко следящая за различными проявлениями несправедливого отношения к нашим людям. Нет, на каждую несправедливость они, естественно, не реагировали. Это ж какой штат и связи надо было иметь! Но иногда ...
 А руководил тогда организацией Иван Иосифович Перчик. Почему Иван? Да мало ли. Может, для конспирации. Вот к этому-то Ивану и попала информация, что какая-то безумная девица из провинции сдает экзамены в МГИМО. И там тоже были наши люди. То ли завхоз, то ли бухгалтер, не знаю точно. Может, ради смеха. А, может, ради того, чтобы отточить, так сказать, профессиональное мастерство, Перчик заинтересовался этим делом.
 Изучив обстановку и преподавательский состав в МГИМО, Иван понял, что внутри ему положиться не на кого, кроме самой иды Гринблат. Но ее саму в известность ставить было нельзя. Испугалась бы провинциалка и все бы испортила. Завхоз или бухгалтер ему в этом деле тоже были не помощники.
 Но организация имела связи во многих сферах. Иначе невозможно было бы решать такую ​​массу разнообразных вопросов.
 Короче говоря, кто-то сверху прислал проверяющего в МГИМО. Типа, для проверки объективности и исключения взяток. Тот, который сверху, понятия не имел, что делает это ради аномалии по имени Ида Ицковна Гринблат. Ему просто намекнули на какие-то темные обстоятельства и подсказали, кого именно надо направить. Честного и неподкупного товарища, Василия Петровича Куркина. Из министерства образования.
 Этот Вася Куркин, как и многие тогда, тщательно скрывал от окружающих свою еврейскую маму из Крыжополя.
 Но в нашей организации стояли на учете все тайные еврейские мамы. Поэтому и обратились к Василию, нежно любящему маму, с просьбой, нет, не помочь поступить Иде Ицковне, а не дать завалить ее на первом экзамене. Хотя бы. Что уже было бы победой, по мнению Ивана Перчика. На сочинении обычно половину отсеивали. Иван Перчик пришел в министерский кабинет к Куркину и, счастливо улыбаясь, положил тому на стол упаковку мацы.
 - Что это? - Строго спросил Вася.
 - Из Крыжополя, - лучезарно светясь всем лицом, ответил Перчик, - от мамы. К пейсаху вам. (Это еврейская пасха так называется).
 - Уберите немедленно, - побагровел Куркин. - Сюда могут войти!
 - Я уберу, - ласково сказал Перчик, - но не обидится ли мама? Если я ей расскажу о вашей реакции. А?
 - Что вам нужно?
 - Только справедливости, Василий Петрович, - подобрался Иван Иосифович.
 - В МГИМО поступает одна ваша землячка. Да, понимаю, что это бред. Но дайте девочке шанс. Пусть сдаст сочинение на общих основаниях, без пристрастия. Поможете? А я эту мацу сейчас же отсюда вон.
 - Как зовут вашу абитуриентку? - Куркин приготовился записывать.
 - Заранее благодарен. Всего один экзамен.
 - Мацу оставьте! - Куркин положил руку на хоть и пресные, но дорогие сердцу лепешки.
 Так этот Василий Петрович не отходил от Нины Ибрагимовой, пока та не проверила все работы. И сам за ней еще раз все проверил, чтобы убедиться в объективности оценок.
 Ида получила четверку! Это в институте, где выше четверки вообще никому не ставили! Даже любовнице ректора.
 Но это еще было только начало. Иван Перчик, когда узнал про эту четверку, долго смеялся. А потом сказал, что теперь он за эту девочку отвечает.
 Ну, а Ида Гринблат была убеждена, что все делает правильно. Ее же в школе учили, что Советский Союз - страна равных для всех возможностей. Она вместе со всеми пела патриотические песни, собирала металлолом и ходила строем под барабан. Она была комсомольской активисткой и хотела вступить в партию.
 Но вернемся к вступительным экзаменам. Вторым была история партии. Сдавали устно. С одной стороны, завалить легче, с другой - сложнее. Можно задавать кучу дополнительных вопросов из всего курса. Но если ты подготовился, то можешь стоять до последнего.
 Ида не выходила из общежития. Она привезла с собой кучу книг и читала с утра до ночи. Думала, бедная, что от ее знаний что-то зависит. А у Ивана Перчика было свое мнение по этому поводу. Он через знакомого завхоза или бухгалтера узнал, кто будет принимать экзамен по истории. Тщательно подготовился. И вечером сел на скамеечку перед выходом из института. С газеткой "Московские новости" на английском языке.
 - Юрий Сергеевич? - Окликнул Перчик нужного человека и радостно вскочил, раскрыв руки чуть ли не для объятий.
 - Мы разве знакомы? - Насторожился преподаватель, замедлив шаг, но не собираясь останавливаться окончательно.
 - Вы меня не знаете, Юрий Сергеевич, - нежно улыбнулся Иван, - и, как говорится, крепче спать будете. Достаточно того, что я вас изучил, как мой лечащий врач-уролог изучил мою же простату. Дай им обоим бог здоровья. В смысле, и врачу, и простате. Да шучу я, Юрий Сергеевич, не обращайте внимания.
 - Что вам нужно от меня? Я очень спешу.
 - Софочка ждет? Не надо делать такие страшные глаза, дорогой мой. Я - ее единственный дядя. И меня очень беспокоит то, что моя любимая племянница напропалую встречается с женатым мужчиной, да еще и членом партии. Да вы никак покраснели, Юрий Сергеевич! Как это мило. Если человек в вашем возрасте и социальном положении не разучился краснеть, значит, он еще не потерян для общества. Не делайте снова такие страшные глазки, Юрий Сергеевич. Я желаю вам только добра. Но поймите меня правильно. Ваша супруга Ирина Павловна и малолетние детки, Алексей Юрьевич и Елена Юрьевна, не должны переживать по поводу ваших встреч с Софочкой. Нет, если моя племянница любит вас, то я ее не осуждаю. Но какие у вас планы на ее счет? Не отвечайте. Я все читаю в ваших глазах. Юрий Сергеевич, хотите, я исчезну из вашей жизни так же внезапно, как и появился? Ответ очевиден. Только одна просьба. Завтра будьте снисходительны к моей другой племяннице, Идочке Гринблат. Кстати, они с Софочкой троюродные сестры. Да, разбросала нас судьба-судьбинушка. Софочка и не помнит про Идочку. Вот они, коллизии жизни. Так я надеюсь. Поклон супруге. И поцелуйте Софочку. Не надо говорить ей про наш разговор. Да, просто будьте объективны, как этого требует устав нашей любимой партии. Пролетарии, всех стран, объединяйтесь. Я бы добавил, но только по любви. Шучу, Юрий Сергеевич. А с простатой будьте поаккуратнее. Не застудите, дорогой мой.
 Да, если бы Перчик старался для круглой идиотки, то я бы понял ваше возмущение, дорогой читатель. Но девочка была готова на все сто. Этот Юрий Сергеевич с удивлением выслушал ответы на вопросы попавшегося Иде билета. Потом аккуратно, осторожно озираясь, задал пару сложных вопросов про французскую революцию и Леву Троцкого. И только после этого с чувством выполненного долга поставил ей пятерку. В институте запаниковали. Срочно собрали комиссию. Вопрос стоял один. Не допустить! Оставался один экзамен - английский. Если она сдаст его хотя бы на четыре - все, придется принимать. Придумали хитрый ход. Поручили секретарше сообщить Гринблат о переносе времени экзамена. К примеру, двадцатого июля в шесть часов вечера. А на самом деле оповестили всех остальных лично, что экзамен состоится тоже двадцатого, но в десять утра. Ида тем утром снова засела в библиотеке. Готовилась, дурочка. А экзамен уже вовсю шел.
 Но и Перчик понимал - вот он, последний и решительный. Надо мобилизовать все усилия.
 Иван Иосифович пошел на разговор к ректору МГИМО.
 Пора была горячая. Простого смертного к нему бы и не пустили. Но Перчик заручился звонком от того же знакомого из министерства образования.
 И в назначенный час в кипе, черной шапочке, прикрывающей макушку, и с пейсами, вьющимися из-под нее, сидел в приемной ректора. На Перчике был строгий черный костюм и лакированные туфли. В приемной стояла напряженная тишина.
 В самом престижном вузе страны, в советское время, когда Израиль считался одним из главных мировых агрессоров, спокойно сидела ну очень вызывающая фигура. Вокруг одни славянские лица, ожидающие приема и явно возмущенные таким соседством.
 Но Иван Иосифович невозмутимо читал какую-то газетку на иврите, улыбаясь чему-то смешному. И даже тихо посмеиваясь.
 - Перчик! - Громко произнесла секретарша. Как будто объявила коронное блюдо на банкете.
 Блюдо встало, с уважением поклонилось сидящим в приемной и аккуратно приоткрыло дверь в кабинет ректора, на которой висела табличка "Коваленко Степан Миронович".
 Челюсть у Коваленко отвисла.
 Таких посетителей в его кабинете еще не бывало. Что-то защемило в груди, предчувствуя беду. Степан Миронович уже после звонка из министерства почуял неладное. Вот оно и подтвердилось. Пейсы в МГИМО! Хана всем устоям!
 - Шалом! - Радостно сказал посетитель, вежливо кланяясь.
 - Коваленко, - на всякий случай также вежливо ответил ректор.
 - Я вас умоляю, Степан Миронович, - пропел Перчик. - Вы только задумайтесь, чем вы руководите. Ну? Подсказать? Московский государственный институт международных отношений! Чувствуете, какая на вас лежит ответственность? Готовите кадры для всех наших международных отношений, как было сказано выше.
 - Вас прислали, товарищ Шалом, чтобы мне лекцию прочесть? Ближе к делу.
 - Куда уж ближе, Степан Миронович, - загадочно протянул Перчик. - Это очень правильно, что вы меня товарищем Шаломом назвали. Вы очень близки к истине. Скажите мне, дорогой мой интернационалист, где среди ваших отношений место для маленького государства Израиль?
 - У Советского Союза нет никаких дипломатических и политических связей с Израилем, - четко, как на лекции, отрапортовал Коваленко.
 - Правильно, - кивнул Перчик. - Но это только пока. Вы, надеюсь, в курсе, что первая волна репатриантов уже внедрилась в израильские населенные пункты? И не за горами вторая волна.
 - Изменники родины! - Воскликнул ректор. - И мы делили с ними одну краюху хлеба! Пусть убираются, куда угодно!
 - Ша! - Перчик даже привстал. - Не надо делать скоропалительных выводов. Если наша партия и лично дорогой Леонид Ильич приняли решение выпустить евреев на якобы историческую родину, то это что-то, да значит. Или вы сомневаетесь в дальновидности и стратегическом мышлении товарища Брежнева?
 - Да как вы можете! - Коваленко с любовью посмотрел на портрет генерального секретаря, висящий у него над головой.
 - Тогда только представьте себе, что через несколько лет Израиль будет похож на шестнадцатую республику Советского СОЮЗА. И к вам придут товарищи из Центрального Комитета, и спросят: "А подготовили ли вы, Степан Миронович, кадры для работы в Израиле" И что вы им ответите на их законный вопрос? Что ни одного еврея и на дух не подпускали к стенам МГИМО?
 - Но что же делать? - Коваленко в отчаянии посмотрел на Перчика.
 - Вот! - Улыбнулся тот. - Поэтому я здесь, среди вас. Я надеюсь, вы в курсе, что сейчас сдает экзамены одна очень перспективная девушка, по имени Ида Гринблат?
 - Что-то такое слышал, - смутился ректор. - Позвольте, но я же не могу знать про всех абитуриентов. Коваленко нажал кнопку и сказал тут же явившейся секретарше:
 - Председателя приемной комиссии пригласите ко мне. Срочно!
 Ректор и Перчик в ожидании несколько минут помолчали. Вдруг Коваленко, будто что-то вспомнив, спросил:
 - Может, чаю, кофе?
 - Кефиру нет? - Ухмыльнулся Иван Иосифович.
 - К сожалению, - начал оправдываться ректор, но осекся и впервые за все время разговора улыбнулся, тоже вспомнив классику.
 Вошел председатель приемной комиссии. Увидев человека в кипе и пейсах, в изумлении встал в дверях, не зная, как себя вести.
 - Гринблат Ида, - сказал Коваленко. - Как она сдает экзамены? Говорите, как есть. Здесь все свои.
 "Ну, если для него уже пейсатые свои", - подумал председатель Хворостюк, а вслух ответил:
 - Сочинение и историю сдала хорошо, а вот на английский почему-то не явилась.
 - Не может быть! - Воскликнул Перчик. - Это какое-то недоразумение.
 - Факт остается фактом, - буркнул председатель.
 - Подождите пару минут в приемной, - попросил ректор Перчика.
 Тот пожал пейсами и вышел.
 Как только за ним закрылась дверь, Коваленко зашипел:
 - Немедленно найти ее и принять экзамен. И без этих ваших штучек. Хотите международный скандал? Уволю в тот же момент!
 Вы, конечно, не в курсе, но в Министерстве иностранных дел России давно уже работает женщина. Зовут её Аделаида Ицковна Герловина. Лучший специалист по ближнему Востоку. "Неужели, Ида?" - спросите.
И это таки правда !

olindom: (Default)


Прочитано на ан.ру
Действующие лица:

Израиль — государство, окруженное арабскими странами. Население к началу событий — менее миллиона человек.

Арабские страны — соседи Израиля: Египет, Сирия, Иордания и прочие. Общее население — около 100 миллионов человек.

Другие страны — СССР, США, Британия, Франция, Исландия, а также ООН.

Прелюдия. 1947 год.

ООН (заканчивая речь). …И мы, Организация Объединённых Наций, призываем Великобританию вывести войска из отданной ей ранее Палестины и создать на этой территории два государства — арабское и еврейское. Кто за?

Британия (потягивая чай). Мне насрать. От Палестины одни проблемы.

Арабские страны (хором). Только через наши трупы!

Евреи (оживляясь). Это звучит как план!

СССР. Я за.

США. Я тоже за.

Исландия (незаметно макая Британии треску в чай). И я.

Египет (с сарказмом). Тебя-то, блядь, забыли спросить.

Исландия (направляя треску на Египет, веско). Уебу.

ООН. Большинством голосов план принят.

Арабские страны (хором). Да вы охуели!

Британия (рассеянно). Ладно, я выведу войска... (выуживая из чая кусок чешуи) Это ещё что за хуйня?

Евреи (подсказывая). Это арабы.

Арабские страны (евреям). Вам пиздец.

Евреи (громко). Мы объявляем о создании независимого государства Израиль... (оглядываясь на арабов) …и мобилизацию.

(Арабы и евреи устраивают перестрелки по всей Палестине)

ООН (хватаясь за голову). Блядь!..

Акт первый. 1948 год.

Арабские страны (пафосно). Израиль, напоминаем: тебе пиздец.

(Сирия, Египет, Ирак, Ливан и Иордания нападают на Израиль)

Израиль (пересчитывая арабских солдат). Где ж мы вас, блядей, всех хоронить-то будем…

СССР (заговорщицким шёпотом). Эй, Израиль…

Израиль (рефлекторно). Денег нет!

СССР (тихо). Истребители нужны?

Израиль. Бесплатно?

СССР. Да.

Израиль (с наигранным безразличием). Зачем нам истребители, если у нас нет миномётов?

СССР (растерянно). Не улавливаю логики.

Израиль (тыкая в СССР пальцем). Но у тебя же есть миномёты?

СССР (окончательно теряясь). Конечно, есть.

Израиль (многозначительно). Вот видишь! (покровительственно похлопывая СССР по плечу) Ладно, так и быть, возьму и миномёты. Кстати, что насчёт денег?

СССР (бледнея). Каких денег?

Израиль (ненавязчиво ощупывая собеседнику карманы). А сколько у тебя есть?

СССР (в панике). Отъебись!

Израиль (великодушно). Ладно, ладно. Будешь должен.

СССР (в ужасе). Чехословакия, дай ему истребители и пусть отъебётся!

(Израиль получает самолёты от Чехословакии)

Израиль (задумчиво пересчитывая истребители). Хорошо, но мало. (в сторону) Эй, США!

США. Чего?

Израиль (многозначительно). Мне нужны бомбардировщики.

США (не менее многозначительно). Хуй тебе.

Израиль (веско). Я тебя запомнил.

США (с иронией). И что ты мне сделаешь? (оборачиваясь) Блядь! Где мои «Боинги»?!

Израиль (любовно полируя новые «Боинги» тряпочкой). Какие «Боинги»?

США (в ярости). Эти!

Израиль (с наигранным изумлением глядя сначала на тряпочку, а потом на «Боинги»). Ой, смотрите-ка!

США (задумчиво). Ах ты паскуда.

Израиль (нагло размахивая тряпочкой перед лицом США). Чао, крошка! Израиль пошёл делать пуф-пуф плохим арабам.

(Израильская армия с новым оружием отбивается от арабских войск и переходит в наступление)

ООН (твёрдо). Так. Все вы. Живо прекратили хуйню.

Израиль (не прекращая хуйню). Что, и я тоже?

ООН. Ты в первую очередь.

Израиль (добивая остатки арабских армий). Сейчас, сейчас…

ООН. Израиль!..

Израиль (занимая арабские территории). Ну ещё пять минуточек.

Арабские страны и ООН (хором). Блядь…

Акт второй. 1956 год.

СССР. Эй, Израиль…

Израиль (твёрдо). Денег нет.

СССР. Хочешь немного оружия?

Израиль (заинтересованно). А что с меня?

СССР (небрежно). Сущая безделица. Нужно подъебнуть Британию и Францию.

Израиль (улыбаясь). Союз, у тебя плохо получается быть евреем.

СССР. Блядь! (в сторону) Эй, Египет, хочешь немного оружия?

Египет (радостно). Конечно!

СССР (с наигранным оптимизмом). Теперь ты сможешь выгнать Францию с Британией и будешь сам получать всю прибыль от Суэцкого канала!

Египет (с идиотской улыбкой). Ага! Я так и сделаю! Спасибо, СССР!

Израиль (наблюдая). Сказочный долбоёб.

(Египет национализирует Суэцкий канал у Британии и Франции и перекрывает его для кораблей Израиля)

Израиль (задумчиво). Ах ты поц. (Британии и Франции) Господа, не кажется ли вам, что настало время пидорнуть Египет?

Франция и Британия (хором). Ещё как кажется!

(Израиль, Франция и Британия нападают на Египет, начинается Суэцкая война)

Египет (нервно). СССР, выручай!..

СССР (хватаясь за голову). Всё летит в пизду. (доставая ядерную бомбу) Я вас троих сейчас ёбну!

США (наблюдая издалека). Этот кретин может и ёбнуть. (в сторону) Эй вы, трое! А ну свалили из Египта.

Британия и Франция (хором). Ну-у-у…

США (веско). Быстро, блядь. (Израилю) А ты хули ждёшь?

Израиль (обнимая захваченный Синайский полуостров). Это моё!

США. Положи, где взял.

Израиль. А волшебное слово?

США (злобно). Санкции.

Израиль (грустно). Не надо.

Египет (лёжа на полу с выбитыми зубами). Шуки, да вштаньте ш меня наконеш!

(Британия, Франция и Израиль покидают Египет, Суэцкая война заканчивается)

Египет (ощупывая челюсть). Я отомфу, шуки, я фефтоко отомфу!..

Акт третий. 1967 год.

Сирия (тихо). Эй, Египет…

Египет (ощупывая недавно вставленные зубы). Что?

Сирия (шёпотом). Не ори… Давай уебём Израиль.

Египет (нервно оглядываясь по сторонам). Вдвоём?

Сирия (ещё тише). СССР выдал мне авиацию. Говорит, Израиль его заебал.

Египет (рассудительно). Вдвоём не справимся. Эй, Иордания!

Иордания. Ась?

Египет. Тс-с-с! Давай уебём Израиль.

Иордания. Да не вопрос. Эй, Ирак! Будешь с нами бить Израиль?

Ирак. Конечно! Алжир, дашь войска?

Алжир. Разумеется!

Саудовская Аравия. Я с вами!

Израиль (подозрительно). Та-а-ак… Хули вы там шепчетесь?

Арабские страны (хихикая). Сюрприз тебе готовим.

Израиль (оглядываясь). А зачем это вы стягиваете армии к моим границам?

Арабские страны (зловеще). Скоро узнаешь.

Израиль (пожимая плечами). Ну ладно. Я просто так спросил.

Сирия (шёпотом). План простой. Нападаем со всех сторон и побеждаем.

Арабские страны (хором, но шёпотом). Ура!

Израиль (аккуратно обрезая антенну слежения на посольстве США). Ты смотри, блядь, какие оптимисты.

(Израиль одновременно наносит удары по соседним арабским странам; начинается Шестидневная война)

Арабские страны (хором). Блядь!

Израиль (захватывая земли одну за другой, издевательски). Сюрприз!

США (в ужасе). Израиль, хули ты творишь?

Израиль (топя разведывательный корабль США). Не обращай внимания.

США (не веря своим глазам). Да ты охуел!

Израиль (гоняя арабов по пустыне). Разве что чуть-чуть.

ООН (строго). Так, что тут происходит?

Израиль (сбивая иорданский пассажирский самолёт). Ничего особенного.

ООН (хватаясь за голову). Блядь!

СССР (непонимающе). Так... Сирия, что за хуйня? Где самолёты, которые я тебе дал?

Израиль (подсказывает). Вон, догорают.

СССР (хватаясь за голову). Блядь!

ООН (решительно). Быстро. Прекратили. Хуйню.

Израиль (миролюбиво). Ладно, ладно, что вы так кричите, как тётя Софа на базаре.

(Израиль останавливает свою армию. Шестидневная война окончена; территория Израиля увеличилась в три раза)

Израиль (самодовольно). Лишь сам Создатель смог натворить больше за шесть дней!

Египет (снова шамкая). Да ёф тфою мафь!

Акт четвёртый. Спустя месяц.

СССР. Эй, Египет…

Египет. Фто?

СССР. Самолёты нужны?

Египет (с сарказмом). А фы как фумаефь?

(СССР поставляет Египту самолёты и оружие)

Израиль (утомлённо). Да ладно…

Египет (бодро). Так, Израиль, где там мой Синайский полуостров?

(Египет обстреливает территорию Израиля, начинается Война на истощение)

Израиль (начиная ответные удары по Египту). Ах ты мелкий поц!

Египет (с удивлением). СССР, он сопротивляется!

СССР (обречённо). Блядь. Последний раз показываю...

(СССР присылает в Египет 32 тысячи солдат, переодетых в египетскую форму)

Израиль (иронично). Опять эти шлемазлы хотят наебать евреев.

(Израиль передаёт в западные газеты точные координаты позиций советских солдат)

СССР (нервно). Блядь, Египет! Не позорь меня! Сделай уже что-нибудь!

Египет (удивлённо). Я?!

СССР (устало). Да ёб твою мать…

(Израильские и советские пилоты обмениваются воздушными ударами)

СССР (подсчитав потери, твёрдым голосом). Египет, ну тебя нахуй.

Египет (грустно). Ну пофему сразу нафуй... (в сторону) Изфаиль, пефемифие?

Израиль (подсчитав свои потери, с наигранным великодушием). Хрен с тобой, поживи пока.

Акт пятый. 1973 год.

ООН. Так, Израиль, подпиши здесь.

Израиль (удивлённо). Это что?

ООН. Договор о нераспространении ядерного оружия. У тебя ведь нету ядерного оружия?

Израиль (быстро пряча ядерную бомбу). А вы с какой целью интересуетесь?

ООН. Блядь! Израиль! Так есть у тебя ядерная бомба или нет?

Израиль (загадочно). Знаете, бабушка Фима рассказывала мне в детстве...

ООН (устало). Израиль, ты откровенно заебал.

СССР (задумчиво). Заебал — это не то слово. (шёпотом) Так, арабы, скажите Израилю, что он охуел.

Сирия (громко). Израиль, ты охуел.

Египет (поддакивая). Офуел как фука!

(Сирия и Египет нападают на Израиль, начинается война Судного дня)

Израиль (удивлённо). Нихуя себе!

США. Помочь?

Израиль (отбиваясь). Отъебись.

США. А сейчас?

Израиль (отступая). Не отвлекай.

США. А может?..

Израиль (неся огромные потери). Ладно, уговорил, чёрт языкастый.

США (начиная поставки, с иронией). Впервые уговариваю евреев взять что-то бесплатное.

(Израиль останавливает арабов и переходит в контратаку, подходя вплотную к столицам Сирии и Египта)

СССР (наблюдая за арабами). Никчемные, жалкие, трусливые…

США (подкрадываясь на цыпочках). Кхм.

СССР (услышав шаги). …мирные, беззащитные, ни в чём не повинные арабы!

США. Тебя это ещё не заебало?

СССР (печально). Есть немного.

США. Может, ну их к хуям?

СССР. Всех?

США. Всех.

СССР (вздыхая). Согласен.

(СССР и США создают совместную резолюцию о мире на Ближнем Востоке)

ООН (наблюдая за воркующими США и СССР). Однако!

(ООН принимает резолюцию, война Судного дня заканчивается)

Арабские страны (шёпотом). Охуеть. (громко) Уважаемые сторонники Израиля и США! Хуй вам в рот, а не нашу нефть. Спасибо за внимание.

(Арабские страны объявляют эмбарго; цена на нефть вырастает в четыре раза)

Страны Европы. (в ярости). Блядь! Ёбаный Израиль! Ёбаные арабы! Ёбаная нефть! Ёбаное всё!..

СССР (почёсывая нефтяные месторождения). Тихо, тихо, Европа, не нервничай... Хочешь немножко нефти?

Страны Европы (обречённо). Наливай...

Эпилог. 1979 год.

Египет (устало). Израиль?

Израиль (не менее устало). А?

Египет. Ну тебя нахуй.

Израиль. Согласен.

(Египет и Израиль заключают мирный договор, Египет получает обратно Синайский полуостров с Шарм-эль-Шейхом)

Остальные арабские страны (хором). Охуеть! А так можно было?

Израиль (вытирая пот). Теперь хоть поживу спокойно...

Палестинцы (устраивая теракт за терактом). Хуй ты угадал, носатенький.

Израиль (в ярости). Блядь!..

Занавес.

olindom: (Default)
Тресковые войны (18+)
Не мое. Автор - Юрий Гудименко

Я долго думал, как можно понятно и нескучно рассказать о великой (без кавычек) победе крохотной Исландии над Британской империей в так называемой «Тресковой войне». И не придумал ничего лучше, чем описать все 18 лет войны в ролях. Пардон, но с матом, без него никак. Очень поучительная история для современной Украины, и не только для неё…

Итак, Тресковые войны.

Действующие лица:
Британская империя — население около 51 миллиона человек, ядерное государство.
Исландия — население около 300 тысяч человек, армия отсутствует.
НАТО — альянс, в котором состоят и Британия, и Исландия.
Другие страны — СССР, ФРГ, США и прочие.

Акт первый. 1958 год

Исландия. Мне нужна треска.
Другие страны. У тебя есть 4 мили вокруг твоего, хм, островка, вот и лови себе там.
Исландия. Мне нужно больше трески.(Исландия заявляет, что теперь ей принадлежит вся морская территория на 12 миль вокруг острова)
Другие страны (хором). Ни хрена себе!
Исландия (нежно). Треска, трескулечка, трескушечка моя...
Британия. Слышь, ты...
Исландия (поправляет). Вы.
Британия. Слышь, вы. Я как ловила у тебя рыбу, так и буду ловить. Намёк понятен?
Исландия. Уебу.
Британия (в шоке): Что?!
Исландия. У-е-бу.
Британия. У меня ядерное оружие.
Исландия. Ты в меня не попадёшь.
Британия. У меня флот.
Исландия. Скоро ты будешь вспоминать, как приятно было говорить о своём флоте в настоящем времени.
Британия. У тебя населения меньше, чем у меня матросов на флоте!
Исландия. Ничего. Треска станет жирнее на английском мясе.
Британия. Ах ты... (Британские рыбаки продолжают ловить треску в водах Исландии)
Исландия (задумчиво). Уебу.(Исландская береговая охрана окружает британские корабли и обрезает им тралы)
Британия (поперхнувшись чаем с молоком). Да вы охуели!..
Исландия (довольным голосом). О, наконец-то Британия говорит с Исландией на "вы".
Британия. Мне нужна треска!
Исландия. Нет. Треска нужна Исландии и Советскому Союзу. Эй, Союз, хочешь немного рыбки?
СССР (издалека). Рыбка? Союз хочет рыбки!
Британия. Блядь...(Британия выводит своих рыбаков и признаёт права Исландии на 12-мильную зону)

Акт второй. 1972 год

Исландия. Мне нужна треска.
Британия. Опять?!
Исландия. Мне. Нужна. Треска. (Исландия заявляет, что теперь её исключительные права распространяются на 50 миль вокруг острова)
Другие страны (хором). Да ты охуела!
Исландия (поправляет). Вы.
Британия. Ты меня достала, мелкая паскуда.
Германия. И меня. Мне, может, тоже треска нужна!(Британия и Германия продолжают ловить рыбу в водах Исландии, приставив к своим рыбакам фрегаты военно-морского флота)
Исландия (задумчиво). Уебу. Обеих.(Исландская береговая охрана пытается обрезать тралы у английских рыбаков, но нарывается на предупредительный огонь военного флота)
Исландия (меланхолично). Не я уебу — так другие уебут... (поднимает трубку) Алло, США? Исландия беспокоит. Нет, не Ирландия, а Исландия. Нет, это разные страны. Уебу. Что? Нет, это пока не вам. У нас тут ваша военная база была, помните? В смысле — "до сих пор стоит"? Сейчас уберем, раз стоит. А то нас тут обижают, а от вашей базы никакого толку. Мы другую базу поставим, красную. С медведем и кнопкой. И русскими. Что значит "не надо"? А, "решите вопрос"? Ну хорошо, решайте побыстрее. Чао. (вешает трубку)
СССР. Меня кто-то звал?
Исландия. Нет, тебе послышалось.
СССР. А треска ещё есть?
Исландия. Нет. Она утонула.
СССР. Жаль.
США. Эй, вы там, которые в исландских водах!
Британия и Германия (хором). Что?
США. Идите оттуда нахуй, пожалуйста.
Британия. Но треска...
США. От трески изжога.
Британия (обречённо). Блядь...(Британия и Германия покидают исландские воды)
Исландия. Уебу в следующий раз.


Акт третий. 1975 год

Исландия. Мне нужна треска.
Британия и Германия (оглянувшись, тихим шёпотом). Пошла нахуй.
Исландия. Мне. Нужна. Треска. (Исландия заявляет, что теперь ей принадлежат воды на 200 миль вокруг острова)
Другие страны. Исландия, да ты... то есть вы...
Исландия (перебивает). Уебу.
Германия (меланхолично). Уебёт.
Британия. Смотрите и учитесь, сосунки.(Британия снова вводит военный флот для защиты рыбаков в исландских водах)
Исландия (задумчиво). У меня семь кораблей. У Британии около сотни. (потирая руки) Это будет великая победа, достойная наших предков-викингов!
Германия (шёпотом). Исландия ёбнулась, звоните психиатрам.
Исландия. Выпускайте береговую охрану! (Из бухты с трудом выходит старый фрегат "Тор", перегораживает дорогу сразу трём английским военным кораблям и вступает с ними в бой)
Другие страны (хором). Исландия ёбнулась!
Исландия (с дьявольским хохотом). Нас ожидают чертоги Вальхаллы, где мы будем вечно пировать с Праотцом Одином за длинным столом!..
Другие страны (шёпотом). Пиздец. (Исландские и английские корабли гоняются друг за другом по морю, устраивая перестрелки)
США. Блядь. Вы, оба...
Исландия (не слушая). Сражайтесь, английские крысы! Ваше место — в сером Нифльхейме, под пятой великой Хель! Узрите же знамя ворона! С нами Тор!
США (в панике). Вы же оба члены НАТО!
Исландия (не оборачиваясь). Уже нет.
США (впадая в хтонический ужас). Как это нет?!
Исландия. Мы не будем сражаться плечом к плечу с трусливыми английскими крысами. Мы выходим из НАТО.
Другие страны (хором). Охуеть!..
США (бледнея). Но ведь у вас единственная база НАТО в северных морях!
СССР (подкрадываясь). А вот с этого места поподробнее...
США. Блядь! Британия! Можно тебя на два слова?
Британия (нехотя). Ну что ещё?!
США. Свали оттуда!
Британия. Это вопрос принципа!
США. Уебу!
Исландия. Отвали, США, это я её первая заметила!
США. Да ты охуела!
Исландия (помахивая треской). А знаете, медведи очень любят сырую рыбу. Исторический факт.
СССР. Ры-ы-ы-ыба-а-а-а...
США. Блядь! Британия!
Британия (разочарованно). Да что ж за хуйня... (Британия отзывает свои корабли и вслед за всеми странами Европы признаёт право Исландии на 200-мильную зону вокруг острова)
Исландия (грустно). Великий Один остался без жертвоприношения... И веселье так быстро закончилось… (оглядываясь по сторонам и замечая вулкан Эйяфьядлайёкюдль) Хотя всё ещё можно поправить!
Все страны мира (хором). Блядь...

Занавес

Надо ещё поискать подобное изложение взаимоотношений Исландии и Евросоюза! Я ржу в предвкушении!
olindom: (Default)



Тимофеев крепко пожал ей руку, и она ушла с твердым решением вырвать во что бы то ни стало этого талантливого человека из безвестности. Настя вернулась в Союз художников, прошла к председателю и долго говорила с ним, горячилась, доказывала, что нужно сейчас же устроить выставку работ Тимофеева. Председатель постукивал карандашом по столу, что-то долго прикидывал и в конце концов согласился. Настя вернулась домой, в свою старинную комнату на Мойке, с лепным золочёным потолком, и только там прочла письмо Катерины Петровны.

— Куда там сейчас ехать! — сказала она и встала, — Разве отсюда вырвешься!

Она подумала о переполненных поездах, пересадке на узкоколейку, тряской телеге, засохшем саде, неизбежных материнских слезах, о тягучей, ничем не скрашенной скуке сельских дней — и положила письмо в ящик письменного стола.

Две недели Настя возилась с устройством выставки Тимофеева. Несколько раз за это время она ссорилась и мирилась с неуживчивым скульптором. Тимофеев отправлял на выставку свои работы с таким видом, будто обрекал их на уничтожение.

— Ни черта у вас не получится, дорогая моя, — со злорадством говорил он Насте, будто она устраивала не его, а свою выставку. — Зря я только трачу время, честное слово. Настя сначала приходила в отчаяние и обижалась, пока не поняла, что все эти капризы от уязвленной гордости, что они наигранны и в глубине души Тимофеев очень рад своей будущей выставке. Выставка открылась вечером. Тимофеев злился и говорил, что нельзя смотреть скульптуру при электричестве.

— Мертвый свет! — ворчал он. — Убийственная скука! Керосин и то лучше.

— Какой же свет вам нужен, невозможный вы тип? — вспылила Настя.

— Свечи нужны! Свечи! — страдальчески закричал Тимофеев. — Как же можно Гоголя ставить под электрическую лампу. Абсурд!

Нa открытии были скульпторы, художники. Непосвящённый, услышав разговоры скульпторов, не всегда мог бы догадаться, хвалят ли они работы Тимофеева или ругают. Но Тимофеев понимал, что выставка удалась. Седой вспыльчивый художник подошёл к Насте и похлопал ее по руке:

— Благодарю. Слышал, что это вы извлекли Тимофеева на свет божий. Прекрасно сделали. А то у нас, знаете ли, много болтающих о внимании к художнику, о заботе и чуткости, а как дойдёт до дела, так натыкаешься на пустые глаза. Ещё раз благодарю!

Началось обсуждение. Говорили много, хвалили, горячились, и мысль, брошенная старым художником о внимании к человеку, к молодому незаслуженно забытому скульптору, повторялась в каждой речи. Тимофеев сидел нахохлившись, рассматривал паркет, но все же искоса поглядывал на выступающих, не зная, можно ли им верить или пока ещё рано. В дверях появилась курьерша из Союза — добрая и бестолковая Даша. Она делала Насте какие-то знаки. Настя подошла к ней, и Даша, ухмыляясь, подала ей телеграмму. Настя вернулась на свое место, незаметно вскрыла телеграмму, прочла и ничего не поняла:

«Катя помирает. Тихон».

«Какая Катя? — растерянно подумала Настя. — Какой Тихон? Должно бить, это не мне». Она посмотрела на адрес: нет, телеграмма была ей. Тогда только она заметила тонкие печатные буквы на бумажной ленте: «Заборье». Настя скомкала телеграмму и нахмурилась. Выступал Першин.

— В наши дни, — говорил он, покачиваясь и придерживая очки, — забота о человеке становится той прекрасной реальностью, которая помогает нам расти и работать. Я счастлив отметить в нашей среде, в среде скульпторов и художников, проявление этой заботы. Я говорю о выставке работ товарища Тимофеева. Этой выставкой мы целиком обязаны — да не в обиду будет сказано нашему руководству — одной из рядовых сотрудниц Союза, нашей милой Анастасии Семёновне.

Першин поклонился Насте, и все зааплодировали. Аплодировали долго. Настя смутилась до слез. Кто-то тронул ее сзади за руку. Это был старый вспыльчивый художник.

— Что? — спросил он шепотом и показал глазами на скомканную в руке Насти телеграмму. — Ничего неприятного?

— Нет, — ответила Настя. — Это так… От одной знакомой…

— Ага! — пробормотал старик и снова стал слушать Першина.

Все смотрели на Першина, но чей-то взгляд, тяжёлый и пронзительный, Настя все время чувствовала на себе и боялась поднять голову. «Кто бы это мог быть? — подумала она. — Неужели кто-нибудь догадался? Как глупо. Опять расходились нервы». Она с усилием подняла глаза и тотчас отвела их: Гоголь смотрел на нее, усмехаясь. На его виске как будто тяжело билась тонкая склеротическая жилка. Насте показалось, что Гоголь тихо сказал сквозь стиснутые зубы: — «Эх, ты!»

Настя быстро встала, вышла, торопливо оделась внизу и выбежала на улицу. Валил водянистый снег. На Исаакиевском соборе выступила серая изморозь. Хмурое небо все ниже опускалось на город, на Настю, на Неву.

«Ненаглядная моя, — вспомнила Настя недавнее письмо. — Ненаглядная!»

Настя села на скамейку в сквере около Адмиралтейства и горько заплакала. Снег таял на лице, смешивался со слезами. Настя вздрогнула от холода и вдруг поняла, что никто ее так не любил, как эта дряхлая, брошенная всеми старушка, там, в скучном Заборье. «Поздно! Маму я уже не увижу», — сказала она про себя и вспомнила, что за последний год она впервые произнесла это детское милое слово — «мама». Она вскочила, быстро пошла против снега, хлеставшего в лицо. «Что ж что, мама? Что? — думала она, ничего не видя. — Мама! Как же это могло так случиться? Ведь никого же у меня в жизни нет. Нет и не будет роднее. Лишь бы успеть, лишь бы она увидела меня, лишь бы простила».Настя вышла на Невский проспект, к городской станции железных дорог.

Она опоздала. Билетов уже не было. Настя стояла около кассы, губы у нее дрожали, она не могла говорить, чувствуя, что от первого же сказанного слова она расплачется навзрыд. Пожилая кассирша в очках выглянула в окошко.

— Что с вами, гражданка? — недовольно спросила она.

— Ничего, — ответила Настя. — У меня мама… Настя повернулась и быстро пошла к выходу.

— Куда вы? — крикнула кассирша. — Сразу надо было сказать. Подождите минутку.

В тот же вечер Настя уехала. Всю дорогу ей казалось, что «Красная стрела» едва тащится, тогда как поезд стремительно мчался сквозь ночные леса, обдавая их паром и оглашая протяжным предостерегающим криком.

…Тихон пришёл на почту, пошептался с почтарем Василием, взял у него телеграфный бланк, повертел его и долго, вытирая рукавом усы, что-то писал на бланке корявыми буквами. Потом осторожно сложил бланк, засунул в шапку и поплелся к Катерине Петровне. Катерина Петровна не вставала уже десятый день. Ничего не болело, но обморочная слабость давила на грудь, на голову, на ноги, и трудно было вздохнуть. Манюшка шестые сутки не отходила от Катерины Петровны. Ночью она, не раздеваясь, спала на продавленном диване. Иногда Манюшке казалось, что Катерина Петровна уже не дышит. Тогда она начинала испуганно хныкать и звала: живая? Катерина Петровна шевелила рукой под одеялом, и Манюшка успокаивалась. В комнатах с самого утра стояла по углам ноябрьская темнота, но было тепло. Манюшка топила печку. Когда весёлый огонь освещал бревенчатые стены, Катерина Петровна осторожно вздыхала — от огня комната делалась уютной, обжитой, какой она была давным-давно, ещё при Насте. Катерина Петровна закрывала глаза, и из них выкатывалась и скользила по желтому виску, запутывалась в седых волосах одна-единственная слезинка.

Пришел Тихон. Он кашлял, сморкался и, видимо, был взволнован.

— Что, Тиша? — бессильно спросила Катерина Петровна.

— Похолодало, Катерина Петровна! — бодро сказал Тихон и с беспокойством посмотрел на свою шапку. — Снег скоро выпадет. Оно к лучшему. Дорогу морозцем собьет — значит, и ей будет способнее ехать.

— Кому? — Катерина Петровна открыла глаза и сухой рукой начала судорожно гладить одеяло.

— Да кому же другому, как не Настасье Семёновне, — ответил Тихон, криво ухмыляясь, и вытащил из шапки телеграмму. — Кому, как не ей. Катерина Петровна хотела подняться, но не смогла, снова упала на подушку.

— Вот! — сказал Тихон, осторожно развернул телеграмму и протянул ее Катерине Петровне. Но Катерина Петровна ее не взяла, а все так же умоляюще смотрела на Тихона.

— Прочти, — сказала Манюшка хрипло. — Бабка уже читать не умеет. У нее слабость в глазах. Тихон испуганно огляделся, поправил ворот, пригладил рыжие редкие волосы и глухим, неуверенным голосом прочел: «Дожидайтесь, выехала. Остаюсь всегда любящая дочь ваша Настя».

— Не надо, Тиша! — тихо сказала Катерина Петровна. — Не надо, милый. Бог с тобой. Спасибо тебе за доброе слово, за ласку. Катерина Петровна с трудом отвернулась к стене, потом как будто уснула. Тихон сидел в холодной прихожей на лавочке, курил, опустив голову, сплёвывал и вздыхал, пока не вышла Манюшка и не поманила в комнату Катерины Петровны. Тихон вошёл на цыпочках и всей пятернёй отёр лицо. Катерина Петровна лежала бледная, маленькая, как будто безмятежно уснувшая.

— Не дождалась, — пробормотал Тихон. — Эх, горе ее горькое, страданье неписаное! А ты смотри, дура, — сказал он сердито Манюшке, — за добро плати добром, не будь пустельгой… Сиди здесь, а я сбегаю в сельсовет, доложу. Он ушел, а Манюшка сидела на табурете, подобрав колени, тряслась и смотрела не отрываясь на Катерину Петровну.

Хоронили Катерину Петровну на следующий день. Подморозило. Выпал тонкий снежок. День побелел, и небо было сухое, светлое, но серое, будто над головой протянули вымытую, подмёрзшую холстину. Дали за рекой стояли сизые. От них тянуло острым и веселым запахом снега, схваченной первым морозом ивовой коры.

На похороны собрались старухи и ребята. Гроб на кладбище несли Тихон, Василий и два брата Малявины — старички, будто заросшие чистой паклей. Манюшка с братом Володькой несла крышку гроба и не мигая смотрела перед собой. Кладбище было за селом, над рекой. На нем росли высокие, жёлтые от лишаев вербы. По дороге встретилась учительница. Она недавно приехала из областного города и никого ещё в Заборье не знала.

— Учителька идёт, учителька! — зашептали мальчишки.

Учительница была молоденькая, застенчивая, сероглазая, совсем ещё девочка. Она увидела похороны и робко остановилась, испуганно посмотрела на маленькую старушку в гробу. На лицо старушки падали и не таяли колкие снежинки. Там, в областном городе, у учительницы осталась мать — вот такая же маленькая, вечно взволнованная заботами о дочери и такая же совершенно седая. Учительница постояла и медленно пошла вслед за гробом. Старухи оглядывались на нее, шептались, что вот, мол, тихая какая девушка и ей трудно будет первое время с ребятами — уж очень они в Заборье самостоятельные и озорные. Учительница наконец решилась и спросила одну из старух, бабку Матрену:

— Одинокая, должно быть, была эта старушка?

— И-и, мила-ая, — тотчас запела Матрена, — почитай что совсем одинокая. И такая задушевная была, такая сердечная. Все, бывало, сидит и сидит у себя на диванчике одна, не с кем ей слова сказать. Такая жалость! Есть у нее в Ленинграде дочка, да, видно, высоко залетела. Так вот и померла без людей, без сродственников.

На кладбище гроб поставили около свежей могилы. Старухи кланялись гробу, дотрагивались тёмными руками до земли. Учительница подошла к гробу, наклонилась и поцеловала Катерину Петровну в высохшую жёлтую руку. Потом быстро выпрямилась, отвернулась и пошла к разрушенной кирпичной ограде. За оградой, в легком перепархивающем снегу лежала любимая, чуть печальная, родная земля. Учительница долго смотрела, слушала, как за ее спиной переговаривались старики, как стучала по крышке гроба земля и далеко по дворам кричали разноголосые петухи — предсказывали ясные дни, лёгкие морозы, зимнюю тишину.

В Заборье Настя приехала на второй день после похорон. Она застала свежий могильный холм на кладбище — земля на нем смёрзлась комками — и холодную тёмную комнату Катерины Петровны, из которой, казалось, жизнь ушла давным-давно. В этой комнате Настя проплакала всю ночь, пока за окнами не засинел мутный и тяжелый рассвет. Уехала Настя из Заборья крадучись, стараясь, чтобы ее никто не увидел и ни о чем не расспрашивал. Ей казалось, что никто, кроме Катерины Петровны, не мог снять с нее непоправимой вины, невыносимой тяжести.

olindom: (Default)

Константин Паустовский

Телеграмма

Октябрь был на редкость холодный, ненастный. Тесовые крыши почернели.Спутанная трава в саду полегла, и все доцветал и никак не мог доцвесть и осыпаться один только маленький подсолнечник у забора.Над лугами тащились из-за реки, цеплялись за облетевшие ветлы рыхлые тучи. Из них назойливо сыпался дождь.По дорогам уже нельзя было ни пройти, ни проехать, и пастухи перестали гонять в луга стадо.Пастуший рожок затих до весны. Катерине Петровне стало ещё труднее вставать по утрам и видеть все то же: комнаты, где застоялся горький запах нетопленных печей, пыльный «Вестник Европы», пожелтевшие чашки на столе, давно не чищенный самовар и картины на стенах. Может быть, в комнатах было слишком сумрачно, а в глазах Катерины Петровны уже появилась тёмная вода, или, может быть, картины потускнели от времени, но на них ничего нельзя было разобрать. Катерина Петровна только по памяти знала, что вот эта — портрет ее отца, а вот эта — маленькая, в золотой раме — подарок Крамского, эскиз к его «Неизвестной». Катерина Петровна доживала свой век в старом доме, построенном ее отцом — известным художником.



В старости художник вернулся из Петербурга в свое родное село, жил на покое и занимался садом. Писать он уже не мог: дрожала рука, да и зрение ослабло, часто болели глаза. Дом был, как говорила Катерина Петровна, «мемориальный». Он находился под охраной областного музея. Но что будет с этим домом, когда умрёт она, последняя его обитательница, Катерина Петровна не знала. А в селе — называлось оно Заборье — никого не было, с кем бы можно было поговорить о картинах, о петербургской жизни, о том лете, когда Катерина Петровна жила с отцом в Париже и видела похороны Виктора Гюго.Не расскажешь же об этом Манюшке, дочери соседа, колхозного сапожника, — девчонке, прибегавшей каждый день, чтобы принести воды из колодца, подмести полы, поставить самовар. Катерина Петровна дарила Манюшке за услуги сморщенные перчатки, страусовые перья, стеклярусную чёрную шляпу.

— На что это мне? — хрипло спрашивала Манюшка и шмыгала носом. — Тряпичница я, что ли?— А ты продай, милая, — шептала Катерина Петровна. Вот уже год, как она ослабела и не могла говорить громко. — Ты продай.

— Сдам в утиль, — решала Манюшка, забирала все и уходила.Изредка заходил сторож при пожарном сарае — Тихон, тощий, рыжий. Он еще помнил, как отец Катерины Петровны приезжал из Петербурга, строил дом, заводил усадьбу. Тихон был тогда мальчишкой, но почтение к старому художнику сберёг на всю жизнь. Глядя на его картины, он громко вздыхал:

— Работа натуральная!

Тихон хлопотал часто без толку, от жалости, но все же помогал по хозяйству: рубил в саду засохшие деревья, пилил их, колол на дрова. И каждый раз, уходя, останавливался в дверях и спрашивал:

— Не слышно, Катерина Петровна, Настя пишет чего или нет?

Катерина Петровна молчала, сидя на диване — сгорбленная, маленькая, — и всё перебирала какие-то бумажки в рыжем кожаном ридикюле. Тихон долго сморкался, топтался у порога.

— Ну что ж, — говорил он, не дождавшись ответа. — Я, пожалуй, пойду, Катерина Петровна.

— Иди, Тиша, — шептала Катерина Петровна. — Иди, бог с тобой!

Он выходил, осторожно прикрыв дверь, а Катерина Петровна начинала тихонько плакать. Ветер свистел за окнами в голых ветвях, сбивал последние листья. Керосиновый ночник вздрагивал на столе. Он был, казалось, единственным живым существом в покинутом доме, — без этого слабого огня Катерина Петровна и не знала бы, как дожить до утра. Ночи были уже долгие, тяжёлые, как бессонница. Рассвет все больше медлил, все запаздывал и нехотя сочился в немытые окна, где между рам ещё с прошлого года лежали поверх ваты когда-то жёлтые осенние, а теперь истлевшие и черные листья. Настя, дочь Катерины Петровны и единственный родной человек, жила далеко, в Ленинграде. Последний раз она приезжала три года назад. Катерина Петровна знала, что Насте теперь не до нее, старухи. У них, у молодых, свои дела, свои непонятные интересы, своё счастье. Лучше не мешать. Поэтому Катерина Петровна очень редко писала Насте, но думала о ней все дни, сидя на краешке продавленного дивана так тихо, что мышь, обманутая тишиной, выбегала из-за печки, становилась на задние лапки и долго, поводя носом, нюхала застоявшийся воздух. Писем от Насти тоже не было, но раз в два-три месяца весёлый молодой почтарь Василий приносил Катерине Петровне перевод на двести рублей. Он осторожно придерживал Катерину Петровну за руку, когда она расписывалась, чтобы не расписалась там, где не надо.

Василий уходил, а Катерина Петровна сидела, растерянная, с деньгами в руках. Потом она надевала очки и перечитывала несколько слов на почтовом переводе. Слова были все одни и те же: столько дел, что нет времени не то что приехать, а даже написать настоящее письмо.Катерина Петровна осторожно перебирала пухлые бумажки. От старости она забывала, что деньги эти вовсе не те, какие были в руках у Насти, и ей казалось, что от денег пахнет Настиными духами. Как то, в конце октября, ночью, кто-то долго стучал в заколоченную уже несколько лет калитку в глубине сада. Катерина Петровна забеспокоилась, долго обвязывала голову тёплым платком, надела старый салоп, впервые за этот год вышла из дому. Шла она медленно, ощупью. От холодного воздуха разболелась голова. Позабытые звезды пронзительно смотрели на землю. Палые листья мешали идти. Около калитки Катерина Петровна тихо спросила:

— Кто стучит?

Но за забором никто не ответил.

— Должно быть, почудилось, — сказала Катерина Петровна и побрела назад.

Она задохнулась, остановилась у старого дерева, взялась рукой за холодную, мокрую ветку и узнала: это был клён. Его она посадила давно, ещё девушкой-хохотушкой, а сейчас он стоял облетевший, озябший, ему некуда было уйти от этой бесприютной, ветреной ночи. Катерина Петровна пожалела клён, потрогала шершавый ствол, побрела в дом и в ту же ночь написала Насте письмо.

«Ненаглядная моя, — писала Катерина Петровна. — Зиму эту я не переживу. Приезжай хоть на день. Дай поглядеть на тебя, подержать твои руки. Стара я стала и слаба до того, что тяжело мне не то что ходить, а даже сидеть и лежать, — смерть забыла ко мне дорогу. Сад сохнет — совсем уж не тот, — да я его и не вижу. Нынче осень плохая. Так тяжело; вся жизнь, кажется, не была такая длинная, как одна эта осень».

Манюшка, шмыгая носом, отнесла это письмо на почту, долго засовывала его в почтовый ящик и заглядывала внутрь, — что там? Но внутри ничего не было видно — одна жестяная пустота.

Настя работала секретарём в Союзе художников. Работ»было много, Устройство выставок, конкурсов — все это проходило через ее руки. Письмо от Катерины Петровны Настя получила на службе. Она спрятала его в сумочку, не читая, — решила прочесть после работы. Письма Катерины Петровны вызывали у Насти вздох облегчения: раз мать пишет — значит, жива. Но вместе с тем от них начиналось глухое беспокойство, будто каждое письмо было безмолвным укором. После работы Насте надо было пойти в мастерскую молодого скульптора Тимофеева, посмотреть, как он живет, чтобы доложить об этом правлению Союза. Тимофеев жаловался на холод в мастерской и вообще на то, что его затирают и не дают развернуться. На одной из площадок Настя достала зеркальце, напудрилась и усмехнулась, — сейчас она нравилась самой себе. Художники звали ее Сольвейг за русые волосы и большие холодные глаза. Открыл сам Тимофеев — маленький, решительный, злой. Он был в пальто. Шею он замотал огромным шарфом, а на его ногах Настя заметила дамские фетровые боты.

— Не раздевайтесь, — буркнул Тимофеев. — А то замерзнете. Прошу!

Он провел Настю по темному коридору, поднялся вверх на несколько ступеней и открыл узкую дверь в мастерскую. Из мастерской пахнуло чадом. На полу около бочки с мокрой глиной горела керосинка. На станках стояли скульптуры, закрытые сырыми тряпками. За широким окном косо летел снег, заносил туманом Неву, таял в ее темной воде. Ветер посвистывал в рамках и шевелил на полу старые газеты.

— Боже мой, какой холод! — сказала Настя, и ей показалось, что в мастерской ещё холоднее от белых мраморных барельефов, в беспорядке развешанных по стенам.

— Вот, полюбуйтесь! — сказал Тимофеев, пододвигая Насте испачканное глиной кресло. — Непонятно, как я еще не издох в этой берлоге. А у Першина в мастерской от калориферов дует теплом, как из Сахары.

— Вы не любите Першина? — осторожно спросила Настя.

— Выскочка! — сердито сказал Тимофеев. — Ремесленник! У его фигур не плечи, а вешалки для пальто. Его колхозница — каменная баба в подоткнутом фартуке. Его рабочий похож на неандертальского человека. Лепит деревянной лопатой. А хитер, милая моя, хитёр, как кардинал!

— Покажите мне вашего Гоголя, — попросила Настя, чтобы переменить разговор.

— Перейдите! — угрюмо приказал скульптор. — Да нет, не туда! Вон в тот угол. Так!

Он снял с одной из фигур мокрые тряпки, придирчиво осмотрел ее со всех сторон, присел на корточки около керосинки, грея руки, и сказал:

— Ну вот он, Николай Васильевич! Теперь прошу!

Настя вздрогнула. Насмешливо, зная ее насквозь, смотрел на нее остроносый сутулый человек. Настя видела, как на его виске бьётся тонкая склеротическая жилка. «А письмо-то в сумочке нераспечатанное, — казалось, говорили сверлящие гоголевские глаза. — Эх ты, сорока!»

— Ну что? — опросил Тимофеев. — Серьезный дядя, да?

— Замечательно! — с трудом ответила Настя. — Это действительно превосходно.

Тимофеев горько засмеялся.

— Превосходно, — повторил он. — Все говорят: превосходно. И Першин, и Матьящ, и всякие знатоки из всяких комитетов. А толку что? Здесь — превосходно, а там, где решается моя судьба как скульптора, там тот же Першин только неопределённо хмыкнет — и готово. А Першин хмыкнул — значит, конец!… Ночи не спишь! — крикнул Тимофеев и забегал по мастерской, топая ботами. — Ревматизм в руках от мокрой глины. Три года читаешь каждое слово о Гоголе. Свиные рыла снятся!

Тимофеев поднял со стола груду книг, потряс ими в воздухе и с силой швырнул обратно. Со стола полетела гипсовая пыль.

— Это все о Гоголе! — сказал он и вдруг успокоился. — Что? Я, кажется, вас напугал? Простите, милая, но, ей-богу, я готов драться.

— Ну что ж, будем драться вместе, — сказал Настя и встала.



olindom: (Default)





ОЛЕГ ОСЕТИНСКИЙ

На днях прочел в газете: «Нашлось кольцо Марлен Дитрих. Она потеряла его в озере 75 лет назад, катаясь на американских горках». Марлен Дитрих — надменная суперзвезда, «голубой ангел» западного кино, подруга Хемингуэя, Ремарка, Жана Габена. Такая, казалось бы, далекая от нашей бедной, забитой веками и большевиками инфантильной России.




Но вот какая вспомнилась удивительная история…


…Я был советским библиотечным ребенком, любил, как все дети, читать сентиментальные рассказы советского писателя К. Паустовского. Потом попал в Сибирь, прошел там суровейшую школу выживания. Вернувшись в Москву, стал пробиваться в кино.









Все мы тогда бредили Западом, русской культуры как бы стеснялись. Шла «оттепель» — первая духовная «перестройка». Однажды мне в руки попала моя детская книжка Паустовского — отшатнулся с краской стыда. И тут как раз — звонок Андрона Кончаловского: «Марлен Дитрих приехала!»









Вечером у Дома литераторов — не пробиться. Но Андрон ведь сын баснописца! Поэтому мы сидим в партере. И вот — Она. Узкое белое платье. Потрясающая фигура. Колье из огромных бриллиантов. Чуть хрипловато запела — бесстрастно, как бы сверху, и чудовищно эротично. «Лили Марлен»! Мы лопались от священного восторга! Вот оно! Зал ревел…









Напились мы тогда у Андрона по-страшному. Орали, визжали — к черту Россию лапотную, только Запад! Его изощренность, его раскрепощенность, его свобода! Проснулись днем, опохмелялись, и на второй концерт Марлен Дитрих пойти сил уже не было...







Прошло много лет, пришла настоящая перестройка — перепалка, перестрелка. Дюжина олигархов и десять тысяч обкомовцев-ЦКВЛКСМовцев быстро скупили за гроши всю Россию. Народ стал вымирать — по миллиону в год. Слово «мораль» было оплевано, самой популярной стала крутая фраза: «Я ничего никому не должен!» Как бы сбывались наши оттепельные мечты: Россия захлебывалась восторгом свободы, не замечая ее стремительного обращения в своеволие, в свободу от идеалов и принципов христианской цивилизации. Над словами «долг», «патриотизм», «душевность» издевались сверху донизу, от радио до ТВ. Страной правили новые русские мошенники, блатные и горсть новых бюрократов. Я от этой вони и грязи сбежал на Запад, с ужасом слушал новости о Жириновском, об авторитетах, правящих целыми областями, о путанах, ставших главными звездами медиа, о Березовских и Потаниных, о батальонах киллеров и прочей пене лжекапитализма.









Так прошло 15 лет! Но мало-помалу Россия стала опоминаться, оглядываться, хотя бы стонать. Я вернулся в Москву, съездил в Крым, страну нашего юного диссидентства, с ужасом бежал из шалманистого, грохочущего Коктебеля. Заехал в Старый Крым, и вот случайно попал в маленький, только что открытый музейчик всеми забытого детского моего кумира Константина Паустовского.









Осмотрел бедную экспозицию с как бы снисходительной полуусмешкой умудренного огромным миром небожителя и, выходя, вдруг увидел на стене в холле странную фотографию: Константин Паустовский, а перед ним на коленях стоит какая-то странная женщина. Я наклонился, прищурясь…и, не веря своим глазам, обернулся к девушке-экскурсоводу! И она кивнула мне с улыбкой понимания: «Да, это — Марлен Дитрих!»









Признаюсь, я был в легком шоке.









А когда девушка рассказала мне историю этой фотографии, пришел в шок настоящий…









Потому что оказалось, что на том самом втором вечере Дитрих в ЦДЛ, куда мы с Андроном не пошли, случилось нечто фантастическое для «новой» России!..











Итак, в конце концерта на сцену ЦДЛ вышел с поздравлениями и комплиментами большой новый начальник — из старых, конечно, кагэбэшников, — и любезно спросил у Дитрих: «Что бы еще вы хотели увидеть в Москве? Все, что угодно! Кремль, Большой театр?»









И недоступная богиня в миллионном колье вдруг тихо так ему сказала: «Я бы хотела увидеть знаменитого русского писателя Константина Паустовского. И поклониться ему. Это моя мечта и мой долг».









Сказать, что все присутствующие были ошарашены, — значит не сказать ничего! Мировая звезда — и какой-то Паустовский! Что за бред? Все зашептались. Начальник, тоже обалдевший сначала, опомнился первым, понял — с жиру бесятся! Ничего, и не такие странности видели и причуды у полоумных звезд!









И всех подняли на ноги, и к вечеру нашли этого самого Паустовского, уже полуживого, умирающего в дешевой больнице. Объяснили. Врачи запретили. Попросили. Отказался сам Паустовский. Потребовали. Не вышло. Пришлось, неумело с непривычки, умолять.









И вот в тот второй вечер при огромном скоплении народу на сцену ЦДЛ вышел, пошатываясь, высокий худой старик — и сияющая легендарная звезда Запада, гордая киношная валькирия, подруга Ремарка и Хемингуэя вдруг безо всяких слов, молча грохнулась перед ним на колени, а потом, схватив его руку, долго ее целовала и прижимала к своему лицу, залитому абсолютно некиношными слезами. Зал замер, как в параличе. И потом медленно, неуверенно, оглядываясь, как бы стыдясь чего-то, начал медленно вставать. И тут чей-то негромкий женский голос выкрикнул что-то потрясенно-невнятное — и зал сразу как прорвало бешеным водопадом рукоплесканий!









А потом потрясенного Паустовского усадили в кресло, и, когда блестящий от слез зал, отбив ладони, затих, Марлен Дитрих тихо объяснила, что прочла она в жизни книг как бы немало, но самым большим литературным потрясением в ее жизни стал рассказ советского писателя Константина Паустовского «Телеграмма», который она случайно прочитала в немецком переводе в каком-то сборнике рекомендованных немецкому юношеству рассказов. И, утерев последнюю, совсем уж бриллиантовую слезу, Марлен сказала, очень просто:









«С тех пор я чувствовала как бы некий долг — поцеловать руку писателя, который это написал. Сбылось! Я счастлива, что успела это сделать»…









Вот, собственно, и вся история.









Ох, как же часто мы обманываемся насчет Запада! И как трудно иногда разглядеть за безумным блеском недоступной звезды отзывчивое, трепетно бьющееся человеческое сердце. Доброе и отзывчивое. Которого не разглядела в матери дочь Марлен…









А вообще, как же это чудно — успеть заплатить долг!









Слава богу, модная среди отбросов олигархата фраза «Я никому ничего не должен!» выходит из моды — даже в России.









Все моднее быть честным.









И, возможно, скоро станет модным вообще иметь некий долг.









А исполнить его — еще моднее.









12.02.2007 |



Следуй

olindom: (Default)
ЮКА ЛЕЩЕНКО • 2 АПРЕЛЯ 2015 ГОДА
ЧЕМ ИЗРАИЛЬСКАЯ БАБУШКА ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ ЛЮБОЙ ДРУГОЙ БАБУШКИ? ТЕМ, ЧТО НЕИСТРЕБИМОЕ СТРЕМЛЕНИЕ НАКОРМИТЬ, ПРИГРЕТЬ И ПОЗАБОТИТЬСЯ (ВНЕ ЗАВИСИМОСТИ ОТ ЖЕЛАНИЯ ОКРУЖАЮЩИХ И ПРОЧИХ МЕЛКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ) В ИЗРАИЛЬСКОЙ БАБУШКЕ СОЧЕТАЕТСЯ С РЕДКИМ ЖИЗНЕЛЮБИЕМ, БОЛЬШИМ САМОМНЕНИЕМ И ТВЕРДОЙ УВЕРЕННОСТЬЮ В ТОМ, ЧТО ВСЕ, ЧТО НАС НЕ УБИВАЕТ, ТОЖЕ СЛЕДУЕТ НАКОРМИТЬ.

Когда я вырасту, обязательно стану израильской бабушкой.
Во-первых, это красиво.
Однажды мой мамулёк(1) приехал на вызов к 95-летней бабушке: та жаловалась на головокружение. Бабушка сидела в кресле под кондиционером при полном параде — то есть макияж, сложная прическа, платье с глубоким декольте, туфли на каблуках, маникюр, сигарета.
— Ну, на сколько лет я выгляжу? — первым делом спросила бабушка, уклоняясь от стетоскопа. — Только не ври.
Мамулёк задумался. Натуральный возраст бабушки был известен. «Если в сорок, чтобы сделать приятное, отнимают лет пять, в пятьдесят — десять, то, если ей сейчас девяносто пять…» У мамулька всегда было плохо с математикой.
— На семьдесят! — уверенно заявил мамулёк.
— Ну, на пару лет ты ошиблась, — ответила бабушка. — Ладно, смотри меня, только аккуратно, не испорти прическу.


Во-вторых, израильские бабушки всегда все знают.
Можно спросить у них о чем угодно, бабушки ответят быстро и уверенно.
Вот, например, в парке дитя видит пожилую, но бодрую таксу и спрашивает:
— Это какая собака?
— Овчарка, — отвечает бабушка.
Дитя задумывается, такса, вяло виляя попой, обнюхивает эвкалипт.
— А почему она такая маленькая? — спрашивает пытливое дитя.
Бабушка неодобрительно смотрит на таксу.
— Потому что плохо ела, — говорит бабушка. — Все, кто плохо ест, не растут.


Даже если израильскую бабушку ни о чем не спрашивать, она все равно все знает. Спорить с бабушкой бесполезно. Однажды рано утром зазвонил телефон, я сняла трубку, потому что родители были на работе, и из трубки мне закричали:
— Люся, ну где ты уже ходишь, это бабушка, она волнуется.
— Это не Люся, — вежливо ответила я.
— Так позови Люсю, что ты мне голову морочишь!
— Извините, здесь нет Люси.
— Так она пошла куда?
— Нет, здесь вообще нет Люси, вы ошиблись номером.
— Что это я ошиблась, я каждый день сюда звоню. Так Люся где?
— Вы все-таки ошиблись номером.
Трубка на секунду замолкает, потом подозрительно спрашивает:
— А ты тогда кто?
Я теряюсь и бормочу:
— Я… Я не Люся.
Трубка с бабушкой внутри раздражается.
— Да я слышу, что ты не Люся, какая из тебя Люся, а Люся-то где?
— Вы ошиблись номером, Люси здесь вообще нет, — терпеливо отвечаю я.
— А, так нет ее, что ты сразу мне не сказала! — кричит трубка. — Ладно, я через час перезвоню.
Второго звонка от Люсиной бабушки я не дождалась, трусливо сбежала на море.


А на пляже — ветер, волны, черный флаг на будке спасателей, песок забивается в уши и вообще везде, мы сидим с ребенком Данечкой, завернувшись в полотенце, дышим, нам надо, у нас через два дня обратный самолет в Москву. Рядом бабушка борется с огромным полосатым зонтом и дедушкой, который неосмотрительно критикует погоду и бабушку:
— У меня радикулит, я не буду тут сидеть.
— Скоро распогодится, — отвечает бабушка.
— А я ведь знал, что так и будет, даже по радио передали — высота волны два метра. А ты что? Ты сказала — отличная погода, Боря, пойдем проветримся, — ноет дедушка.
Бабушка побеждает зонт, приглаживает на дедушке седые кудри и говорит:
— Чем ты недоволен, Боря? Или мы не проветриваемся?


В-третьих, у израильских бабушек всегда есть еда. И они всегда хотят накормить. Не важно, где ты встретил бабушку — на пляже, в автобусе, в пустыне — надо быть готовым к тому, что сейчас будет еда, много еды, очень много еды. Сопротивляться не имеет смысла, надо просто расслабиться и есть.
Как-то я летела в Тель-Авив рядом с бабушкой и заранее ей сочувствовала — я заслуженный аэрофоб, могу неконтролируемо зарыдать, посинеть, могу вцепиться в то, что ближе всего. Однажды я сломала подлокотник.
Пока стюардессы улыбались и проверяли, все ли пристегнуты, бабушка сидела тихо. Как только самолет начал выруливать на взлетку, бабушка достала пакет с пирожками и бутербродами.
— Ну, — сказала бабушка как бы в никуда, — сейчас будем обедать.

А я как раз тянулась за специальным пакетиком, чтобы в него подышать.
— Возьми пирожок, — сказала мне бабушка.
Я замотала головой. Потому что мы вот-вот должны были взлетать, какие пирожки, я и зубы разжать не могла.
— Ты что-то бледная, — сказала бабушка, — тут у вас в Москве, конечно, все бледные, это потому что вы плохо едите. У тебя, наверное, малокровие. Когда малокровие, надо есть жирное, тут все говорят про холестерин, а я скажу так — ребенок должен хорошо питаться. Возьми пирожок.
Мне почти сорок лет, и чем-чем, а малокровием я точно не страдаю.

— Ну, — сказала бабушка уже громко, обращаясь к соседям сбоку, спереди и сзади. — Посмотрите, она не хочет пирожок!
Некоторые соседи заинтересованно посмотрели. Самолет гудел и взлетал, бабушка была неумолима.
— Или ты возьмешь пирожок — или я не знаю, — сказала она.

Я взяла пирожок. И я съела пирожок под одобрительным бабушкиным взглядом, а потом еще пирожок и бутерброд, и пирожок. Когда стюардесса принесла обед, бабушка его гневно отвергла.
— У нас свое, — сказала она. — Видишь, девочка кушает, пусть кушает, нам еще долго лететь.
За четыре часа бабушка рассказала мне про свою семью. У нее семеро детей, девятнадцать внуков и внучек и (пока) только четыре правнука.
— Каждую пятницу они все приходят ко мне ужинать, — говорила бабушка. — Потому что кто их еще накормит? А ребенок, запомни, всегда должен хорошо питаться.
Когда мы заходили на посадку над тель-авивским пляжем — а там самолет всегда делает такой как бы взмах крылом, — я безмятежно ела булочку с творогом. Ведь когда рядом израильская бабушка, с ответом на любой вопрос и запасом еды, ты можешь быть уверен — все будет хорошо.
Потому что бабушка так сказала.
http://booknik.ru/today/stariki/babushka-tak-skazala/
За фотографии случайных нарядных бабуше
к «Букник» благодарит сайт thebestfashionblog.com
olindom: (Default)
https://russian.rt.com/article/126916
Вообще-то я не верил в сны и прочую эзотерику. А оказывается, всё более чем серьёзно и глубже, чем полагал. В поиске подтверждения своих мыслей копаюсь в интернете, выискивая информацию о генетической памяти.Оказывается — это явление имеет право на существование. В основном оно проявляется во время сна или состояния измененного сознания (гипноз, транс, медитация), когда контроль сознания ослабляется. В бодрствующем состоянии у человека генетическая информация подавляется, поскольку может неординарно повлиять на психику, вызвав синдром раздвоения личности. Когда-то я обсуждал этот эффект с известным астрофизиком Песахом Амнуэлем, живущим в Израиле, а именно: возникновение условных параллельных жизней. Поскольку, если существуют параллельные миры — должны существовать и параллельные жизни. Я высказал предположение, что сны — это точки пересечения, когда мы можем увидеть, что с нами происходит в другой жизни. Надо отметить, что после недолгих сомнений Амнуэль согласился с такой гипотезой.
В тот раз я припозднился. Было полтретьего ночи. Ложился спать, не зная, куда перенесут меня сны на этот раз…
Она возникла неожиданно. Выплыла из мрака. Огромная железная дверь. Я стоял перед ней и не мог отвести взгляд. Железная. Огромная. В середине — ручка-кольцо, а вокруг неё, словно на циферблате, были вычеканены десять изображений каких-то стариков с бородами. Я тщательно пересчитал — их было десять. Я видел эту дверь чётко, словно стоял перед ней и рассматривал огромное фото. Вдруг больно заныло сердце. Видимо, я застонал, и жена испуганно затрясла за плечо, чтобы проснулся:
— Что с тобой, что с тобой?
— Дверь приснилась, дверь, дверь, дверь, — спросонок бормотал я, с трудом отходя ото сна.
Жена принесла воды. Я сделал несколько глотков и лёг.
Потом долго не мог уснуть — стоило закрыть глаза, как из бездны выплывала дверь. Какое-то наваждение. Но откуда взялась эта дверь? Нигде в реальной жизни я её не видел и не мог видеть. Со временем стал забываться сон о странной двери. Сны стираются из памяти проще, чем рисунок на бумаге ластиком, особенно в современной жизни, когда потрясения происходят одно за другим…
Как-то, откинувшись на стуле перед компьютером, я неосмотрительно произнёс:
— А неплохо бы слетать в Барселону.
Леший меня, что ли, тянул за язык. Жена-путешественница, уже побывавшая в Испании, услыхав моё пожелание, — а ей всё равно, куда лететь, лишь бы вон из дома, — обрадованно заволновалась:
— А чего, середина недели — ты свободен, у меня нет дежурств — полетим?
И вот мы уже бродим по барселонским нешироким улицам, вдыхая запах знакомого моря. Остановились в недорогом отеле «Лаетана» в номере 405, с матовыми занавесками с большой фиолетовой полосой внизу. Взяли обзорную экскурсию с русскоговорящим гидом. На автобусе объехали все значимые места знаменитой футбольной столицы. Конечно же, прогулялись по Большому королевскому дворцу, покружили по Королевской площади. Но что-то давило на сердце, сжимало его, когда я ходил по серым каменным плитам. Необъяснимо. Я знал, что в тронном зале огромного величественного дворца — резиденции королей Барселоны — Христофор Колумб докладывал Изабелле Кастильской и Фердинанду Арагонскому об открытии нового морского пути в Индию. Но мне также было известно, что в этом зале правила свой суд жестокая инквизиция, и сколько жизней было отнято у ни в чём не повинных евреев святейшим трибуналом — никому не известно. Кровавое, лобное и позорное место Испании. Сколько боли впитали в себя эти тяжёлые каменные своды…
В день отлёта после обеда решили прогуляться — я люблю спокойные неспешные прогулки, особенно по незнакомым местам. Шли по широкому тротуару, среди спешившего по своим делам людского потока. Вдруг захотелось тишины и безлюдья. Мы свернули на узкую, мощёную камнем улочку.
Да уж, две машины тут не разъедутся, подумалось почему-то.
Запахло свежими булками — видимо, где-то неподалёку располагалась пекарня. Подъехал мотороллер с кузовом — я не ошибся, и из жёлто-серого здания стали выносить пластиковые мешки с булками. Мы перешли на противоположную сторону улицы, и…
Я увидел ДВЕРЬ!
На миг показалось, что я потерял сознание — такой силы был шок. Ноги мои словно прилипли к земле.
Да, это та самая дверь, что снилась мне несколько ночей. Вокруг отверстия для ключа виднелись старинные, но ещё четко видимые, чеканенные лица бородатых людей в ермолках. Я пожирал взглядом эту дверь.
Вдруг она, заскрипев, открылась. Из неё вышел — я!
То есть человек, как две капли похожий на меня. Я почувствовал, как пальцы жены впились в мою ладонь, — сходство было потрясающее.
Он был одного роста со мной, одет в цветную куртку моего любимого фиолетового цвета. Шляпа с узкими полями на голове, чёрные очки на лице и лёгкая трость в руке. Незнакомец окинул беглым взглядом нас с женой и, повернувшись в сторону магистрали, откуда свернули мы, пошёл лёгким шагом. Мы с женой своими взглядами, можно сказать, буравили ему спину. Пройдя метров десять, мой близнец остановился, несколько секунд постоял на месте — видимо, только сейчас он осознал нашу схожесть, — а потом, резко повернувшись, подошёл ко мне:
— Where are you from?
— We are from Israel.
— Do you speak Hebrew?
— Бевадай! (Конечно!)
Наш собеседник заулыбался и представился:
— Хосе Миньянтес. Хотя в моей семье я просто Йоси.
— Евгений Минин, — представился я. — А моё израильское имя — Йоэль, полученное в честь расстрелянного под Смоленском деда.
— Миньянтес, Минин, — задумчиво произнёс Йоси, разглядывая моё лицо. — Ну что ж, рад приветствовать представителя потерянного ветви нашего рода Миньянтес, — и повернувшись к той самой, словно заколдованной двери, отпер её и церемонным жестом руки пригласил войти.
Я вошел вовнутрь. Поди догадайся, что это был шаг в глубь времени, в прошлое нашего рода и моей семьи.
Небольшой зал, уставленный по периметру пластиковыми стульями, намекал, что он легко превращается в небольшую синагогу. Тем более что сквозь стекло стоящего в углу шкафа, так называемого «арон кодеш», что значит «святой ларец», я увидел свиток Торы.
— Это дом моих предков, — вздохнул Йоси. И помолчав немного, добавил:
— И твоих. Вообще-то неподалёку у меня благоустроенная квартира, а эту храню. Как талисман. Она притягивает генетической памятью потомков нашего рода. Но как ты узнал об этой лачужке?
— Она мне снилась, эта дверь, — и я поведал новоиспечённому родственнику о своих снах.
— Идём, я тебе что-то покажу.
Мы подошли к «арон кодешу».
Внизу шкафа стоял сейф, откуда Йоси вытащил с десяток ветхих альбомов.
Мы уселись за стол. Хлопнула входная дверь.
— Это моя жена, Мануэла! Забеспокоилась, что я задерживаюсь.
Женщина была рассержена, видимо, её оторвали от каких-то важных женских дел. Она что-то сказала мужу по-испански, потом перевела взгляд на меня и онемела — она увидела копию своего мужа. Снова посмотрела на мужа, и снова на меня.
— Эли, — обратился Йоси к ошарашенной жене, — сделай нам кофе с фриголо. Немножко ликёра нам не помешает.
— Я добавляю в кофе амаретто, — вмешалась моя жена.
— Фуй! — скривился хозяин, — в Каталонии пить итальянский ликёр? — это ж нонсенс. Но прежде чем мы откроем альбомы, я расскажу историю, произошедшую более пятисот лет тому назад.
…Чёрные дни испанских евреев. Инквизиция. Аарона, еврея-менялу, после пыток отпустили умирать домой. Как и многие единоверцы, он успел превратить своё состояние в золото, хотя богатством эти небольшие унции жёлтого металла трудно было назвать. Вокруг него сидели, держа умирающего за руки, сыновья: старший — Матео, средний — Вито, и младший — Самуил.
— Бегите отсюда, — шептал умирающий Аарон. — Они не успокоятся, пока не уничтожат всех нас. Это уже не люди. Вчера сожгли моего брата Захарию, даже не потому, что еврей, не потому, что крестился, — этим тварям в сутанах понадобились его деньги, его богатый дом и его красавица-жена — для плотских утех. Они превратили её в шлюху… Этот дьявол Николас Росельи пришёл из ада, и прежде чем вернуться обратно, он устроит ад в Каталонии. То, что у меня было, я отдал вам — мне ничего не надо. Меня уже ждёт Элогим. А вы бегите, умоляю вас, дети… Бегите, не оглядываясь. Ты, Матео, иди во Францию, или ещё дальше — к немцам. Вито — через Геркулесовы столбы иди к туркам, они не трогают евреев и не мешают торговле. А Самуил пусть сам решит, за кем следом идти.
На следующий день большой обоз еврейских семей, среди которых были старшие братья, навсегда, навечно покинули Барселону, Каталонию, Испанию — родину, изгнавшую своих детей.
Барселонцы переживали трагедию еврейских семей, но остановить безжалостный маховик инквизиции было невозможно. Выход горожане видели лишь в одном, и они пошли на хитрость. Был оглашён указ — всем оставшимся евреям собраться у храма Саграда Фамилья. И как только началось оглашение указа, с двух сторон, издавая страшные вопли, выскочили отряды вооружённых всадников. На самом деле это были горожане, облачённые в доспехи воинов для пущей убедительности инсценировки.
Раздались крики:
— Все в храм! Быстро все в храм — там не тронут, не посмеют!
И как только за последним захлопнулась дверь — начался обряд крещения. Двери оказались заперты снаружи. Так все оставшиеся в Барселоне евреи превратились в выкрестов — марранов. Среди них оказался не успевший уехать — Самуил.
— Он остался в Барселоне со всей семьёй. Их не трогали, но совершать иудейские обряды запретили, однако никто не проверял и не следил, за исключением инквизиторского отребья.
— Самуил. Шмуэль. Это ж так звали прадеда моего отца.
— А как звали твоего отца?> — Арон.
— А детей как зовут?
— Дмитрий, Виталий, Максим.
Йоси хитро заулыбался:
— Теперь давай полистаем альбом!
Я листал страницы сначала с рисунками, потом с чёрно-белыми фотографиями, и видел знакомые лица, похожие то на лица сыновей и племянников, то на отца и его брата.
— Смотри, вот — Матео, вот — Вито, вот — Самуил. Твои дети, видимо, похожи на них, очевидно, как и мои. Генетика — сильная вещь, — улыбался Йоси. — Хотя и у неё бывают промашки — в каждом поколении были талантливые художники, а в последнем — нет.
— Как нет, — возмутился я. — А мой Виталий, посмотри в интернете его сайт.
— Ну, тогда у меня к генетике претензий нет. Очень аккуратная дама.
— Надо идти, — оторвала меня от альбома жена. — Самолёт рано утром. А мы не собрались.
— Я вас провожу, — вышел с нами на улицу Йоси. — Кстати — Испания меняется, медленно, но верно. Позавчера жители испанского города Кастрийо Матахудиос, расположенного на севере, решили избавиться от позорного названия города, «подаренного» во время инквизиции. «Матахудиос» означает «смерть евреям», и они решили вернуть городку его исконное название — Кастрийо Мота де Худиос (Еврейский холм Кастрийо). Да, и по нынешним законам вы можете получить испанское гражданство как потомки изгнанных из Испании евреев.
— Да ладно, хватит нам нашего израильского, — поднявшись, улыбнулся я, и мы пошли к выходу.
Начинало смеркаться.
Я оглянулся на дверь с вычеканенным миньяном — кто знает, когда я ещё буду в Барселоне. И буду ли. Будет ли сниться мне эта дверь теперь, после касания моей ладонью старинного холодного железа?
Через неделю приезжает Йоси с женой знакомиться с потерянным коленом рода Мининых. Думаю, и его ждёт немало открытий. Самое интересное: что скажет мама, увидев нас рядом?

Profile

olindom: (Default)
olindom

October 2017

S M T W T F S
1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22232425262728
293031    

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Oct. 22nd, 2017 05:20 pm
Powered by Dreamwidth Studios