olindom: (Default)
Движение денег

Нарушить закон земного притяжения можно, но это большие деньги.
Закон всемирного тяготения - очень большие деньги.

Не знаю, как в других странах, у нас главное - найти, кому дать.

Нашел, сунул - улетел.

Старт покажут по всем каналам.

А чтобы выйти из метрической системы? Временно. Купить в акрах, продать в сантиметрах. Добываешь в тоннах, продаешь в баррелях. Чего угодно можно достичь, если его купить.

Read more... )
olindom: (Default)
Два яблока

В Одессе отец зажал сына в углу.
- У тебя два яблока. Я одно выбросил. Сколько у тебя осталось?

Тихое скуление.
Read more... )
olindom: (Default)
Еврейское счастье
Клавдия Сергеевна! Вы знаете, что такое "еврейское счастье“? Нет, вы не знаете, никогда не знали и не будете знать – что же это такое: "еврейское счастье“!

57820fa3057516699ac0d9e534443290_29_10_2008_0596364001225296250_vladimir_ljubarov.jpg

Скажите, положа руку на сердце, где были мозги моих родителей, когда они выбирали имя для новорожденной малютки, то есть для меня? Где?! Правильно, Клавдия Сергеевна, именно в том месте, о котором вы подумали. Ну как можно было дать ребёнку, рожденному в СССР, имя Сара! Для русского уха – просто ругательство.

Самое страшное в том, что в сочетании с нашей фамилией мое имя становилось несовместимым с жизнью.

– А сейчас к доске пойдет Сара Пизенгольц!

– Пизенгольц! Ты сдала анализы? Нет?

– Сара! Завтра же уезжать в пионерский лагерь!

– Сара! Сара!!! Купи еще две бутылки кефира! Ты меня слышишь, Сара?!

Я опускаю малиновое лицо вниз и бегу в магазин, проклиная своих родителей, эту улицу с прохожими, милиционера, дворника и всех, всех… и, конечно, себя!

Мне пришлось стать круглой отличницей, чемпионкой Москвы по толканию ядра. Я выучила пять иностранных языков (среди них иврит и японский). Читаю в подлинниках классиков мировой литературы.

Но где личная жизнь? Где тот единственный, тот, кто не отпрыгнет от меня, узнав моё имя и фамилию?

Так прошло много лет в страданиях, которые невозможно себе представить.

Но есть Бог на свете, и чудо свершилось! Это было настоящее чудо-jude! Он подошел ко мне поздно вечером и попросил 2 коп. на телефон.

Ночь озарилась светом его огненно-рыжей головы. Двухметровый верзила, похожий на подсолнух Ван-Гога, улыбался во всю свою бандитскую рожу.

– Абрам – назвался он, и протянул мне свою руку

– Сара – ответила я и, сжав его ладонь так, что он побледнел, добавила, глядя в его глаза: – Сара Пизенгольц.

… Потом мы часто вспоминали, как мы ржали после того, как Абрам произнёс свою фамилию…

– Абрам Ашпизд, – сказал он…

Клавдия Сергеевна! У нас скоро свадьба.Что делать с фамилиями?

***
Из присланного...
olindom: (Default)
Ясность ума и выдержка - восхищают...
> Пистолет он держал очень уверенно. Меня удивило собственное спокойствие, когда я узнал, зачем он появился в моем кабинете.
— Мне бы не хотелось умирать в неведении, — сказал я. — Кто вас нанял?
— Может быть, ваш враг?
— Я не знаю своих врагов. Это моя жена?
— Совершенно верно. — Он улыбнулся. — И ее мотивы вполне очевидны.
— Да. — Я вздохнул. — У меня есть деньги, которые она не прочь заполучить. Разумеется, все.
Он оглядел меня с головы до ног.
— Сколько вам лет?
— Пятьдесят три.
— А вашей жене?
— Двадцать два.
Он щелкнул языком.
— Мистер Вильямс, в такой ситуации трудно рассчитывать на постоянство.
— Через пару лет я ожидал развода. Моей жене досталась бы кругленькая сумма.
— Вы недооценили ее жадности, мистер Вильямс.
Мой взгляд скользнул по пистолету.
— Полагаю, вам уже приходилось убивать людей?
— Да.
— И очевидно, вам это нравится?
— Да, убийство доставляет мне наслаждение.
Я пристально посмотрел на него.
— Вы здесь уже больше двух минут, а я все еще жив.
— Нам некуда торопиться, мистер Вильямс, — мягко ответил он.
— А значит, сам момент убийства не столь важен. Главное для вас — прелюдия.
— Вы очень проницательны, мистер Вильямс.
— И я останусь жив, пока вам не наскучит мое общество.
— Разумеется, хотя мы и ограничены временем.
— Я понял. Хотите что-нибудь выпить, мистер...
— Смит. Это имя легко запоминается. Да, с удовольствием. Но встаньте так, чтобы я мог следить за вашими руками.
— Неужели вы думаете, что я держу под рукой яд?
— Нет, но тем не менее возможно и такое.
Он наблюдал, как я наполнил два бокала, взял свой и сел в кресло. Я опустился на кушетку.
— Где сейчас моя жена?
— В гостях, мистер Вильямс. И добрая дюжина людей подтвердит под присягой, что она невиновна.
— Меня убьет вор?
> Он поставил бокал на столик между нами.
— Да. После вашей смерти я вымою бокал и уберу его в бар. А перед тем как уйти, сотру все отпечатки пальцев.
— И вы не возьмете с собой пару безделушек? Чтобы подтвердить версию грабежа?
— Это не обязательно, мистер Вильямс. Полиция придет к выводу, что, убив вас, вор перепугался до смерти и покинул дом с пустыми руками.
— Эта картина на восточной стене стоит тридцать тысяч долларов.
Он посмотрел на картину, и тут же его взгляд вернулся ко мне.
— Вы меня искушаете, мистер Вильямс. Но я не хочу, чтобы вашу смерть связали со мной. Меня восхищают произведения искусства, особенно я уважаю их материальную ценность, но не настолько, чтобы попасть из-за них на электрический стул. — Он улыбнулся. — Или вы хотите предложить мне эту картину в обмен на вашу жизнь?!
— Именно об этом я и подумал.
Он покачал головой.
— Очень сожалею, мистер Вильямс. Если я принял заказ, то должен его выполнить. Это вопрос профессиональной чести.
Я поставил бокал на столик.
— Вы надеетесь увидеть во мне признаки страха, мистер Смит?
— Все дело в напряжении, не так ли, мистер Вильямс? Испытывать страх и не решаться его выказать.
— Вы привыкли к тому, что жертвы молят вас о пощаде?
— Да. Так или иначе.
— Они взывают к вашей человечности? И это бесполезно?
— Да.
— Они предлагают вам деньги?
— Очень часто.
— Что тоже не имеет смысла?
— Так было до сих пор, мистер Вильямс.
— За этой картиной — стенной сейф, мистер Смит.
Он снова взглянул в указанном направлении.
— Да?
— В нем пять тысяч долларов.
— Это большие деньги, мистер Вильямс.
Я взял бокал и пошел к стене. Открыв сейф, я достал коричневый конверт, допил виски и, поставив бокал вовнутрь, захлопнул дверцу.
Взгляд Смита задержался на конверте.
— Пожалуйста, принесите его сюда.
Я положил конверт на столик, рядом с бокалом.
— Неужели вы надеетесь выкупить свою жизнь?
Я закурил.
— Нет. Насколько я понял, вы неподкупны.
— Но зачем вы принесли мне эти пять тысяч?
Я высыпал на столик содержимое конверта.
— Это старые квитанции. Они не представляют для вас никакой ценности.
На его щеках выступил румянец раздражения.
— К чему весь этот балаган?
— Я получил возможность подойти к сейфу и поставить в него ваш бокал.
Глаза Смита метнулись к бокалу, стоявшему на столике.
— Вот мой бокал.
Я улыбнулся.
— Ваш — в сейфе, мистер Смит. И полиция, несомненно, поинтересуется, почему там стоит пустой бокал. А додуматься до того, чтобы снять отпечатки пальцев, не так уж и сложно, особенно при расследовании убийства.
Смит побледнел.
— Я ни на секунду не спускал с вас глаз. Вы не могли поменять бокалы.
— Нет? Но как мне помнится, вы дважды смотрели на картину.
Рефлекторно он взглянул на нее в третий раз.
— Я смотрел на нее не дольше одной или двух секунд.
— Этого вполне достаточно.
Он достал из кармана носовой платок и вытер потный лоб.
— Я уверен, что вы не могли поменять бокалы.
— Тогда, вероятно, вас очень удивит визит детективов. А через некоторое время вам представится возможность умереть на электрическом стуле. И вы вдосталь насладитесь ожиданием смерти.
Он поднял пистолет.
— Интересно, — продолжал я, — как вы умрете? Наверное, вы представляете, что спокойно подойдете к стулу и с достоинством сядете на него? Вряд ли, мистер Смит. Вас наверняка потащат к нему силой.
— Откройте сейф, а не то я вас убью, — прорычал он.
Я рассмеялся.
— Перестаньте, мистер Смит. Мы оба знаем, что вы убьете меня, если я открою сейф.
Последовала долгая пауза.
— Что вы собираетесь делать с бокалом?
— Если вы меня не убьете, я все больше склоняюсь к мысли, что я отнесу его в частное детективное агентство и попрошу сфотографировать отпечатки пальцев. Фотографии и записку, объясняющую их появление, я запечатаю в конверт. И оставлю инструкции, согласно которым, в случае моей насильственной смерти, конверт передадут в полицию.
Смит глубоко вздохнул.
— Это все лишнее. Сейчас я уйду, и вы никогда меня не увидите.
Я покачал головой.
— Нет. Я предпочитаю свой план. Мне хотелось бы обезопасить себя и в будущем.
Он задумался.
— А почему вы не хотите обратиться в полицию?
— На то есть причины.
Смит сунул пистолет в карман, и тут его осенило.
— Ваша жена сможет нанять другого убийцу.
— Да, это возможно.
— А обвинят в вашей смерти меня. И я попаду на электрический стул.
— Скорее всего так и будет. Если только... — Смит смотрел мне в рот. — Если только нанять другого убийцу ей не удастся.
— Но ведь есть не меньше десятка... — он замолчал, и я поощряюще улыбнулся.
— Моя жена сказала вам, куда она поехала?
— К Петерсонам. Она собиралась вернуться к одиннадцати.
— Одиннадцати? Очень подходящее время. Ночи нынче темные. Вы знаете, где живут Петерсоны?
— Нет.
— В Бриджхэмптоне, — я дал ему адрес.
Смит медленно застегнул пальто.
— А где вы будете в одиннадцать часов, мистер Вильямс?
— В своем клубе. Буду играть в карты с друзьями. Несомненно, они станут искренне утешать меня, когда я получу печальное известие о том, что мою жену... застрелили?
— Все будет зависеть от конкретной ситуации, — он сухо улыбнулся и вышел из кабинета.
После ухода Смита я отвез бокал, стоящий на столике, в детективное агентство и поехал в клуб. Сейф я даже не открывал. На том бокале остались лишь отпечатки моих пальцев.
olindom: (Default)
В эпоху постоянных междоусобных войн в Китае жил простой крестьянин. Была у него единственная лошадь. И вот однажды она исчезла. Собрались соседи, каждый сочувствовал крестьянину: «Какая беда, единственная лошадь пропала!» Но крестьянин только сказал:
- С какой стороны на это посмотреть.
И что же? Вскоре беглянка вернулась и привела с собой целый табун диких лошадей. Соседи стали поздравлять крестьянина с удачей. А тот опять заметил:
- С какой стороны на это посмотреть.
Прошло некоторое время, и сын крестьянина, объезжая жеребца, упал и сломал ногу.
- Какое несчастье, — твердили соседи.
- С какой стороны на это посмотреть, — ответил крестьянин.
Через несколько дней в деревню нагрянули чиновники и солдаты - забирать здоровых юношей в армию. У крестьянского сына была сломана нога, и его не взяли. Соседи радовались за юношу. Ну, а крестьянин, как всегда, произнес:
- С какой стороны на это посмотреть.

Порой утрата - путь к спасению

Единственный человек, уцелевший после кораблекрушения, был выброшен волной на маленький необитаемый остров. Он лихорадочно молил Бога о спасении. Каждый день высматривал горизонт в поисках приближающейся помощи. Однако, устав от тщетных надежд, построил шалаш из плавающих бревен, чтобы защититься от стихий. Но однажды он увидел жилище в пламени, гарь поднималась к небу. Немудрящие пожитки - и те были утрачены. Скитальца охватили гнев и горе:
- Боже, как ты мог так поступить со мной! — рыдая, кричал он.
Рано утром на следующий день его разбудил звон корабельного колокола: судно приближалось, чтобы спасти его.
- Как вы узнали, что я здесь? — спросил утомленный человек спасителей.
- Мы увидели твой дымовой сигнал, - ответили они.

Никто не знает, что хорошо, а что плохо, пока не проживет жизнь до конца.

Даже если единственный маленький шалаш сгорит дотла, это может быть дымовой сигнал, вызывающий спасительный корабль.

Не в деньгах счастье

Ученик спросил Мастера: «Насколько верны слова, что не в деньгах счастье?» Тот ответил, что, хотя без денег жизнь тяжела, слова верны полностью.
И доказать это просто.
Ибо за деньги можно купить постель - но не сон;
еду - но не аппетит;
лекарства - но не здоровье;
слуг - но не друзей,
женщин - но не любовь;
жилище - но не домашний очаг;
развлечения - но не радость;
подчинение, но не уважение;
учителей — но не ум.
И то, что названо, не исчерпывает списка.

Мир вокруг — отражение тебя самого

У дороги стояло засохшее дерево.
Ночью шел мимо вор и испугался - подумал, что это стоит, поджидая его, полицейский.
Прошел влюбленный юноша, и сердце его забилось радостно: он принял дерево за возлюбленную.
Ребенок, напуганный сказками, увидав дерево, расплакался: ему показалось, что это привидение.

Но во всех случаях дерево было только деревом.

Мы видим мир таким, каковы мы сами.
olindom: (Default)
Vinokur1-300

Источник: http://www.opentv.tv/zhizn-prozhitaya-zrya/?utm_source=zahavru&utm_medium=salat&utm_campaign=bannerside

Застал меня дождик в центре Тель-Авива. Осень, дождик, чего тут особого. Но стою, не могу с места сдвинуться.


Пробирает меня абсолютно точное ощущение, что все это уже было. Именно такой дождик, — мелкий, теплый, хороший…

Я тогда так же стоял без зонтика — а зачем он нужен?

Справа был магазин канцтоваров, вот он, кстати…

Напротив на вывеске не светилась буква «алеф», вот она не светится.

А на противоположной стороне…

На противоположной стороне стояло странное дерево, похожее на девушку в развивающемся платье – вот оно стоит.

Было это 18 лет назад.

Не хотелось трогаться с места.

Вспомнилось…

Я ушел с телевидения, искал работу… тосковал…

Я повернулся и быстро пошел по улице.

Я знал, куда иду.

Пока шел, думал:

— Ну, этого не может быть. Иду так, просто для очистки совести, чтобы убедиться… что этого не может быть…

Додумать не успел.

Остановился перед полуподвалом.

Без вывески, без ничего…

И с ужасом подумал:

— И царапина эта на месте…

На двери, в самом углу, сверху, виднелась едва заметная царапина. 18 лет назад я помогал хозяину Диме затаскивать сюда шкаф…

Боже мой!

Я вошел.

Передо мной открылись те же полки с книгами.

Клянусь вам, на том же месте стоял десятитомник Пушкина.

Это был магазинчик русской книги в самом центре Тель-Авива.

Когда-то мы сюда сносили, привезенные нами книги…

Дима скупал все.

Потом наши дети освобождались от наших библиотек…

Дима был счастлив.

Я тогда часто приходил сюда, прячась от мира.

Усталый от поиска работы.

От тоски, которая наваливалась…

Звонили родители, просили вернуться. Звонили друзья, из Москвы, Питера, Свердловска…

Поздравляли с премьерами моих фильмов… Которые проходили без меня…

Я садился между полками и замирал над книгой…

Иногда на целый день.

Дима позволял мне.

Тогда еще звучали голоса в этом полуподвале.

Прошло 18 лет. И вот я снова здесь.

Как же он сохранился, этот остров ностальгии?! В этом сегодняшнем обилии богатых книжных магазинов.

Кому нужны сегодня эти наши старые, обветшалые книги?

Стояла гробовая тишина…

— Эй! – зову.

Тишина.

— Эй!

Никого… Иду вглубь.

Все здесь знакомо, но уже видны признаки конца.

Пачками стоят по углам книги, раньше такого не было. Валяются на полу. И видно давно уже — все в пыли.

Перешагиваю через Карамзина и Мельникова-Печерского…

И упираюсь в стену.

Через полки вдруг вижу фигуру человека. Он сидит, сгорбившись, читает в темноте.

Маленький такой, в самом углу сидит. На низкой лесенке.

И читает.

Я кашлянул. Он не услышал.

Я снова кашлянул. И тогда он поднял голову.

Это был Дима.

Только очки у него стали с большими линзами. И поседел, конечно.

Но, такое же, детское, наивное лицо.

Он вытащил из ушей две желтые пробки и посмотрел на меня.

Я сказал:

— Дим, это я, не помнишь меня?

Он сказал:

— Сеня.

Я перелез через полку. Мы обнялись. Хотя никогда не были близки.

Я сказал ему:

— Я думал, тебя уже давно нет. То есть вот этого всего.

Он сказал:

— Вот, не могу оставить.

Я сказал:

— Как ты умудрился сохраниться?

Он сказал:

— Сам не понимаю.

Я спросил:

— Есть покупатели?

Он ответил:

— Давно нет.

Я спросил:

— За счет чего ты держишься?

— Подрабатываю, — он ответил.

Я сказал:

— Зачем, Дима, зачем?!

Он вдруг посмотрел на меня как ребенок и ответил так тихо-тихо:

— Думал, вытяну… Думал, будут приходить… Но не приходят. Мне осталось три дня. У меня отбирают магазин.

Я стоял, не знал, что сказать ему.

Он сказал:

— Просто нечем платить уже.

Повторяю, мы никогда не были с ним близки. И когда он сейчас выговаривался передо мной, мне было неудобно…

Я сказал (чтобы как-то подбодрить его):

— Это было лучшее место, Дима.

Он сказал:

— Лучшее место моей жизни.

Я увидел, как заблестели его глаза.

Он еле сдерживался.

— Ну что ты, Дима?! — сказал я.

— А что я буду делать? – спросил он.

— Больше времени семье будешь уделять, — сказал я.

— Дети давно выросли. Жена ушла, — ответил он.

— Найдешь другую работу, — говорю.

— А мне не нужна другая работа.

— Но ты же не можешь вот так жить, — говорю, — прошлым.

— А я не хочу этим настоящим жить, — отвечает.

— Так ведь заберут же, сам говоришь, через три дня…

— А я не отдам! – вдруг говорит жестко. – Лягу вот здесь, у порога, пусть со мной делают, что хотят!

— Дима… Дима, — говорю. — У какого порога?!

Он вдруг сел.

— Тогда я не знаю, что делать, — сказал.

— Пойдем ко мне, — сказал я. — Посидим, выпьем, подумаем…

— Нет, я не могу уйти, — сказал он. — Они опечатают магазин. Они только и ждут, чтобы я отсюда вышел…

Вдруг он оживился. Снова встал.

— Мне нужны деньги, — сказал он. — Совсем немного. Копейки. Я уплачу, меня оставят в покое… хотя бы за месяц заплатить…

— У меня нет денег, — сказал я. – Таких.

— Достань, — попросил он.

— И что будет дальше?

— Я продержусь месяц.

— А дальше.

— Найду еще…

— Зачем? – спросил я. — Зачем тебе это?! Ты ведь не сумасшедший! Здесь никого нет, кроме тебя.

Он посмотрел на меня. И сказал, недоуменно:

— Это моя жизнь.

Я замолчал.

И он молчал. Молчал и грыз ногти.

Ушел в свои мысли.

Я понимал, что он думает, где достать деньги.

Меня для него уже не существовало.

Я смотрел на него. Передо мной сидел пожилой, усталый, измученный человек.

Закрывшийся в этом подвале от жизни.

Он не заметил, как давно уже все ушли.

Покупатели.

Друзья.

Дети.

Жена…

Он словно не хотел знать, что где-то там живут люди. Умирают, любят, страдают… там!

Что я мог предложить ему взамен?

Я бы хотел увести его отсюда, но не мог.

Я бы хотел сказать ему:

— Ты живешь для себя, Дима. Ты никому такой не нужен.

Но как я мог сказать ему такое?!

Передо мной проплывала одинокая жизнь…

Растраченная на себя.

В которой была боль.

За себя.

Страх.

За себя.

Печаль… забота…

Только и только о себе.

Что я мог сказать ему?! Да ничего!

Я двинулся к выходу.

— Пока, Дима…

Он даже не повернул головы в мою сторону.

Я шел по улице. Дождь прошел. И даже было прохладно. И уже зажглись окна.

Я шел и думал о Диме…

Нет, не о Диме, я думал.

О себе.

Я увидел в нем себя.

Закрытого. Обиженного на других. Живущего в своей правоте. Одинокого. Гордого. Оберегающего себя… от других.

Нехорошо мне стало.

Потому что я понял, для чего мне прокрутили сейчас этот безумный фильм.

Для того, чтобы я вспомнил сейчас…что ждет меня моя жена, Нина, и я давно уже не говорил ей теплых слов. Мой сын Илюша, мои внуки и внучки, мой любимый Учитель и мои любимые друзья, которые охраняют меня, окружая великими мыслями.

О том, что единственная работа, которую человек должен сделать в этом мире, — это подняться над своим эго.

Над жизнью для себя.

И открыться единственному Закону, который только существует, — Закону Любви.

Больше нет ничего. Все остальное блеф и игры в солдатики.
olindom: (Default)
СОЧИНЕНИЕ

Учительница начальных классов однажды попросила детей написать сочинение о том, что бы они хотели, чтобы Бог сделал для них. Вечером, когда она проверяла работы, она наткнулась на одно сочинение, которое ее очень расстроило. В этот момент вошел ее муж и увидел ее плачущей.
"Что случилось?"- спросил он.
"Читай"- ответила она, протянув сочинение одного мальчика.
"Господи, сегодня прошу Тебя о кое- чем особенном: преврати меня в телевизор. Я хочу занять его место. Хочу жить как живет телевизор в нашем доме. Хочу иметь особенное место и собирать семью вокруг себя. Чтоб меня слушали не перебивая и не задавая вопросы, когда я говорю. Хочу быть центром внимания. Хочу, чтоб мной занимались, как занимаются телевизором, когда он перестает работать. Хочу быть в компании отца, когда он возвращается домой, даже уставший. Чтоб моя мама, вместо того, чтоб игнорировать меня, шла ко мне, когда остается одна и грустит. Хочу, чтоб хоть иногда,мои родители оставляли все в стороне и проводили не много времени со мной. Боже, я не прошу многого... Я только хочу жить как живет любой телевизор."
"Кошмар! Бедный мальчик!"- воскликнул муж учительницы.-"Что ж это за родители такие?!" Она со слезами на глазах ответила:"Это сочинение нашего сына..."



ПРИТЧА "НЕ ОТРЕКАЮТСЯ ЛЮБЯ."


Было ничем не примечательное утро в самой обычной поликлинике. Человек довольно преклонных лет пришел к врачу снять швы с пальца руки. Было заметно, что он очень волнуется и куда-то торопится. Спросив, когда будет врач, мужчина дрожащим голосом сообщил, что к 9 часам его ждет очень важное дело. А уже 8-30.
Я понимающе ответил, что все врачи заняты, и смогут уделить ему внимание не ранее, чем через час. Однако, заметив неимоверную печаль в его глазах и некую растерянность в движениях, когда он то и дело поглядывал на часы, под сердцем у меня что-то екнуло. Пациентов на прием ко мне не было, и я решил сам заняться раной этого человека. Меня обрадовало, что ранка хорошо затянута, а, значит, не возникнет никаких проблем, если швы снять сейчас. Посоветовавшись с коллегой, я занялся пациентом. Мне почему-то хотелось с ним поговорить, и я первым завел разговор:
– Вы так торопитесь. Должно быть, у вас назначен прием еще к одному специалисту?
– Не совсем так. В 9 часов мне нужно покормить больную жену. Она сейчас в больнице. Из врачебного любопытства, я спросил, что с его женой. Мужчина ответил, что у нее, к огромному прискорбию, обнаружена болезнь Альцгеймера. Я успел сделать необходимые процедуры, пока мы беседовали, на что, естественно, потребовалось время. Мне показалось, что к 9 часам мой пациент может не успеть в больницу к жене. Я поинтересовался, будет ли та волноваться, если он опоздает. Мужчина печально покивал головой:
– Нет, волноваться она не будет. Моя жена не узнает меня последние пять лет. И даже не помнит, кем я приходился ей по жизни.
Я удивленно воскликнул:
– И, несмотря на это, вы все равно каждое утро к 9 спешите в больницу к человеку, уже не знающему вас?
Тогда он ласково потрепал меня по плечу и, улыбнувшись, по-отечески ответил:
– Да, к сожалению, она не знает кто я. Зато я помню, кто она. С ней я был счастлив всю свою жизнь.
Я подошел к окну и долго смотрел вслед уходящему по аллейке пожилому пациенту. И только когда постучали в дверь, понял, что плачу. Мурашки пробежали по моему телу, и я сказал: "Это та любовь, о которой мечтаю и я…"
Мой утренний пациент сказал, что был счастлив. Да и она, та женщина, тоже счастливая, имея такого мужа.
Не страсть или романтика, а истинная любовь, способная понять, простить и принять – вот то, что непреходяще. Мы уйдем. А она останется, поселившись в чьем-то сердце.



ЧТО ДЕТИ ГОВОРЯТ О ЛЮБВИ?

Группа профессионалов провела опрос среди детей возраста от 4 до 8 лет на тему "Что такое любовь?". Ответы, которые они получили, оказались глубже и шире, чем кто-либо мог себе представить.

"Когда у бабушки начался артрит, она не могла больше наклоняться и красить себе ногти на ногах. Тогда дедушка стал делать это для неё - всё время, даже тогда, когда у него самого начался артрит на руках. Это любовь". (Ребекка - 8 лет)

"Когда кто-то тебя любит, то он произносит твоё имя по-особому. Ты просто знаешь, что твоё имя безопасно у него во рту". (Билли - 4 года)

Любовь - это когда девушка надушивается, а парень - одеколонится, и они идут на свидание и нюхают друг друга". (Карл - 5 лет)

"Любовь - это когда вы кушаете в Макдоналдсе, и ты отдаёшь кому-то бОльшую часть своей картофельной соломки, не заставляя его делиться с тобой своей". (Крисси - 6 лет)

"Любовь - это когда ты улыбаешься даже тогда, когда очень устала". (Терри - 4 года)

"Любовь - это когда мама готовит кофе для папы, а потом, прежде чем дать ему, отпивает немного, чтобы убедиться, что вкус в порядке". (Дэнни - 7 лет)

"Любовь - это когда вы всё время целуетесь. А потом, когда уже устали целоваться, то всё равно хотите быть вместе и разговаривать Мои мама с папой такие. Когда они целуются, аж противно". (Емили - 8 лет)

"Любовь - это то, что присутствует в комнате на Рождество, если перестанешь распечатывать подарки и прислушаешься". (Бобби - 7 лет)

"Если хочешь научиться любить ещё лучше, то надо начать с такого друга, которого ты терпеть не можешь". (Никка - 6 лет)

"Любовь - это когда ты говоришь парню, что тебе нравится его рубашка, и тогда он носит её каждый день". (Ноэль - 7 лет)

"Любовь - это как старушка и старичок, которые всё равно дружат, даже после того, как они уже так долго знают друг друга" (Томми - 6 лет)

"Любовь - это когда твоя собачка лижет тебе лицо, даже после того, как ты оставила её одну на весь день". (Мэри Энн - 4 года)

"Я знаю, что моя старшая сестричка любит меня, потому что она отдаёт мне все свои старые платья, а сама вынуждена идти и покупать себе новые". (Лорен - 4 года)

"Когда ты любишь кого-то, твои ресницы ходят вверх-вниз и из тебя вылетают маленькие звёздочки". (Карен - 7 лет)

"Любовь - это когда мама видит папу на унитазе, но не считает, что это противно". (Марк - 6 лет)

"Не нужно говорить "Я люблю тебя", если это не правда. Но если это правда - то надо говорить это очень часто. Люди забывают. (Джессика - 8 лет)

Автор Лео Баскаглиа однажды объяснил смысл этого опроса. Целью его было найти самого заботливого ребенка.Так вот, победителем стал четырехлетний малыш, чей старенький сосед недавно потерял жену. Увидев, что мужчина плачет, ребенок зашел к нему во двор, залез к нему на колени и просто сидел там. Когда его мама спросила, что же такого он сказал соседу, мальчик ответил "Ничего. Я просто помог ему плакать."
olindom: (Default)
С удовольствием анонсирую успех подруги!
Анечка [livejournal.com profile] vixymixy! Я тебя обожаю!!!
Оригинал взят у [livejournal.com profile] vixymixy в Розыгрыш книги "Воображаемый друг"
Давно обещала провести розыгрыш книги. И этот день наступил. :)

Разыгрываю три экземляра моей книги "Воображаемый друг"
2016-11-15 11.56.37.jpg

Аннотация:
Благородные контрабандисты, таинственные пришельцы, прекрасные незнакомки и опасные приключения. Рассказы этого сборника объединены темой космоса. Книга для тех, кто немного заскучал на этой Земле.

Что надо сделать, чтобы принять участие в розыгрыше:
1. Сделать репост или рассказать о розыгрыше в любой социальной сети с ссылкой на этот пост.
2. Оставить комментарий к этому посту с ссылкой на свой репост. За каждую ссылку я присвою порядковый номер. Чем больше репостов в соц.сетях, тем больше шансов выиграть книгу.
3. Ждать розыгрыша 27 ноября, который я проведу при помощи генератора случайных чисел и выберу трех счастливчиков. О победителях я сообщу в отдельном посте.

Уже сейчас книгу можно приобрести в электронном виде на сайте Литрес ЗДЕСЬ
В бумажном варианте книгу можно приобрести на сайте Озон ЗДЕСЬ


Мои книги можно купить на Озоне ЗДЕСЬ
Мои книги можно купить на Литрес ЗДЕСЬ

olindom: (Default)
НЕСОВРЕМЕННЫЕ СТИХИ



Я многих любил, никого не жалея.
Я многих жалел, никого не любя.
Так годы прошли, и о том лишь жалею,
Что годы прошли без тебя, без тебя...


* * *


Куда я спешу? Что там, в мире ином?
Может, ты, моя радость, с прекрасным вином?
Я, не веря глазам, прикоснусь к тебе тихо,
А ты не растаешь, не окажешься сном...


* * *


Привиделся мне сон, что будто бы гроза
И льет, как из ведра... А воздух свеж и мягок.
И босиком идет, прекрасна и свежа...
...Не помню, жаль, лица.


* * *


Глаза твои наполнились слезами —
Две карих лужицы растаявшего льда.
И боль, что столько дней, как лед, была меж нами,
Оттаяла от слез, от теплоты стыда.


* * *


Глядишь с укором, дрожат губы,
Глупые губы кусаешь зубами.
А у меня в ознобе зубы...
Глупые губы целую губами.


* * *


Где слова вдохновенные, пылкие речи,
Каламбуры изящные, трепетный стих,
Удивительный взгляд, бесподобные плечи,
Где он, все отравивший, этот сладостный миг?..


* * *


Для простого счастья надо
В жизни выбрать из всего
Каплю меда, каплю яда,
Каплю времени всего.


* * *


Все пребывают на земле —
Политики, купцы, актеры...
Всех предадут — и просто, и земле,
И на поминках будут разговоры.


* * *


Ночь настала. День куда-то канул.
Я читаю Данте. Дождь идет.
Я спокоен. Я никем не стану.
Жизнь моя, как этот дождь, пройдет.

От мгновенья рождения до мгновения смерти
Проходит не больше мгновенья, поверьте.
А годы печалей, годы мучений
Длятся не дольше, чем миг озарений.


* * *


Пахнет палым листом за высоким забором.
Этот запах листвы — не осенний, не летний —
Запах павших надежд, запах правды и сплетни,
Запах жизни короткой пред вечным простором.


* * *


Звук дождя монотонный в саду просветленном
Мне напомнил меня, уж почти позабытого...
Глухо в прошлое шлепают капли дождя,
Размывая меня, без того уж размытого.


* * *


Луч золотой умирает:
Миг — и как не бывало.
Счастье — оно бывает?
Иль он в слове «бывало»?


***


Ночная мгла и ветра вой,
И леса треск и шум печальный,
Как два оркестра — духовой,
И тише чуть — инструментальный.


* * *


Омар Хайяму хорошо.
Кто ест омары — хорошо.
Всем остальным не то чтоб плохо,
Но все ж не очень хорошо.


* * *


Мой путь кремнистый под луной,
Он серебрится средь провалов,
Теней, уступов, перевалов,
Холодный, как клинок кривой.


* * *


Кругосветное плавание — несусветная чушь.
И весь свет обойти — кругосветная чушь.
Что канкан, что вино, что Дега, Мулен Руж —
Все капкан, все вина, все беда... Чушь, чушь, чушь!


* * *


Мне когда-то цыганка сказала,
Что самое страшное — это
Родиться с душою поэта.
Улыбнувшись, цыганка сказала.


* * *


Три школьницы бегут через дорогу.
Движенья их так музыкой полны,
Что вдруг молитву посылаешь Богу:
Спаси их, Бог, спаси и сохрани!


* * *


От мгновенья рождения до мгновения смерти
Проходит не больше мгновенья, поверьте.
А годы печалей, годы мучений
Длятся не дольше, чем миг озарений.


* * *
olindom: (Default)
РАССКАЗ СЕРГЕЯ ДОВЛАТОВА, КОТОРЫЙ ВЫ НЕ ЧИТАЛИ.

Ровно 40 лет назад, в августе 1976 года в журнале "Костёр" был опубликован рассказ "Двести франков с процентами". Позже этот рассказ не переиздавался, в сети его нет. Я нашел этот номер и перепечатал рассказ.
А 3 сентября мы будем отмечать 75 лет со дня рождения Сергея Донатовича.

ДВЕСТИ ФРАНКОВ С ПРОЦЕНТАМИ.

На окраине Парижа в самом конце грязноватой улицы Матюрен-Сен-Жак есть унылый пятиэтажный дом. Под чердаком его снимал мансарду высокий кудрявый юноша с азиатскими глазами.
Утром он с потертым бюваром торопился в канцелярию герцога Орлеанского, где служил младшим делопроизводителем. Локти его тесного сюртука и колени панталон блестели. Юноша замазывал предательски лоснящиеся места чернилами. Чернил в канцелярии герцога Орлеанского хватало с избытком.
Питался он скверно, луком и разбавленным вином. (Во Франции плохое вино дешевле керосина). Юноша ненавидел лук и был равнодушен к вину.
Напротив его дома был маленький трактир. Над дверью висела сосновая шишка из меди размером с хорошую тыкву. Заведение так и называлось – «Сосновая шишка».
Иногда после работы юноша заходил сюда и долго вдыхал аромат жареной картошки. Потом небрежно говорил хозяину: - Заверните-ка…
- Но вы и так должны мне сорок франков! – негодовал папаша Жирардо.
- Вот погодите немного, - заверял его юноша, - скоро я разбогатею и щедро вам отплачу.
В результате он уносил к себе в мансарду немного жареной картошки. Его долг папаше Жирардо все увеличивался.
И вот, в один прекрасный день высокий кудрявый юноша с азиатскими глазами исчез. Его комнатушку под чердаком занял другой молодой человек в таких же лоснящихся холщовых панталонах.
Шли годы. Трактир «Сосновая шишка» приходил в упадок. В бедном студенческом квартале трактирщику с добрым сердцем разбогатеть нелегко.
Наконец папаша Жирардо заколотил ставни. Теперь он промышлял с маленьким лотком в аристократическом квартале Сен-Жермен. Может быть, кто-нибудь из богачей, утомленных трюфелями и шампанским, захочет отведать жареной картошки?
Как-то раз возле него остановился фиакр, запряженный парой гнедых лошадей. Сначала высунулась нога в козловом башмаке с серебряной пряжкой. Затем появился весь господин целиком.
Вишневого цвета фрак, белоснежное жабо, и над всем этим – курчавые седеющие волосы и молодые азиатские глаза.
Святая Мария! Папаша Жирардо узнал бедного юношу из мансарды. И тот узнал своего кредитора, обнял его и прижал к широкой груди, стараясь не помять жабо.
- Я, кажется, что-то задолжал тебе? – спросил нарядный господин.
- Ровно двести франков, - ответил торговец, - деньги сейчас были бы очень кстати!
- Денег у меня при себе нет, - заявил господин, - нашему брату не очень-то много платят. Но я щедро расплачусь с тобой, дружище. Я расплачусь с тобой… бессмертием!
И, хлопнув изумленного торговца по плечу, он исчез в роскошном подъезде, возле которого дежурил угрюмый привратник в ливрее с золотыми галунами.
Прошло три месяца. Папаша Жирардо возвращался домой. Сегодня ему не удалось продать ни единой картофелины. Видно, трюфели и шампанское не так уж быстро надоедают аристократам.
Он свернул за угол и обмер. Десятки шикарных экипажей запрудили улицу Матюрен-Сен-Жак. Возле заколоченных ставен его кабачка толпился народ. Нарядные господа в блестящих цилиндрах колотили в запертые двери лакированными штиблетами, восклицая: - Открывай скорее, наш добрый Жирардо! Мы проголодались!
- В чем дело? – произнес торговец. – Чему я обязан?!
Какой-то щеголь с удивлением посмотрел на него.
- А ты не знаешь, старик? Да ведь это «Сосновая шишка»! Самый модный кабачок Франции!
- Вы смеетесь надо мной! – взмолился бедняга Жирардо.
Щеголь достал из кармана томик в яркой обложке.
- Читать умеешь?
Папаша Жирардо кивнул.
Щеголь раскрыл книжку.
- «Жизнь теперь представляется в розовом свете!..» - воскликнул герцог. Затем он и его друзья направились в кабачок «Сосновая шишка» на улице Матюрен-Сен-Жак, где достопочтенный метр Жирардо чудесно накормил их…»
- Назовите мне имя сочинителя! – вскричал потрясенный торговец.
И услышал в ответ: - Александр Дюма!

olindom: (Default)
ДЕНЬ ВНЕ ЗАВИСИМОСТИ

Автор - Виктор Шендерович

Независимый Израиль — страшная угроза миру.
Он большой и страшный.
Его крючковатый нос навис над трудолюбивым арабским Востоком, отбрасывая тень до рек Вавилонских.
Он еврей, и с 1948 года не скрывает этого.
Какая бесстыжесть, если вдуматься.
Он препятствует коммуникации между народами, взрывая тоннели, ведущие из сектора Газа. Он живуч, как его праотцы, и не хочет идти к праматери. Он надменен, ибо даже его Бог не смог с ним ничего сделать.
А вы говорите: иранская ядерная программа...
Наглость живущих на этой земле сравнима только с их чувством юмора. Они сажают в тюрьму правителей, которых сами сажали на трон; им так смешнее. Чего после этого ждать бедным арабам?
Они жестоки и коварны. Их Авраам родил Исаака — и не зарезал его, хотя собрал деньги со зрителей. Их Моисей сорок лет водил евреев по оккупированным палестинским территориям. Теперь они расплодились так, что не помещаются в кнессет.
Израиль Моисеевич, вы умирать вообще собираетесь?
Смеётся.
Хорошенькое дело, так действовать на нервы миллиарду соседей!
И это еще Кобзон не репатриировался, а то бы арабам вообще звездец.
Хотя и сейчас, конечно, очень страшно. Уж больно он большой, Израиль. Если взять лупу поздоровее, то вообще ужас.
Редкая птица долетит до середины Страны.
Во-первых, ее собьют.
Во-вторых, они же потом прилетят сами!
Летающий еврей, выведенный путем скрещивания американской авиации с острым желанием выжить, — настоящий ужас мирового сообщества! Образовавшегося, как вы помните, в результате консенсуса аятоллы Хомейни с европейским либерализмом…
Так о чем бишь я?
Да, об Израиле.
Он навис над миром и доминирует. Для отвода глаз поигрывая на лютне, чтобы потом влепить из пращи.
Давид Исаевич, вы не могли бы вести себя потише?
Не может.
Не хочет!
За это их нацию и не любят.
olindom: (Default)

Удивительный доктор Лейтц. Рассказ. Кругозор

http://www.krugozormagazine.com/show/article.3002.html
Удивительный доктор Лейтц
Настал мой первый рабочий день в огромной американской часовой компании. Сам я к часовому бизнесу отношения не имел, но моя специальность оказалась у них востребованной. Меня позвали туда на работу, сделали заманчивое предложение, от которого я отказаться не мог и вот я пришёл в свой кабинет, вернее загончик, или "кубик", стоящий в ряду с сотней таких же в огромном инженерном зале. Моя область была электроника, но вокруг работали в основном специалисты в точной механике - всё же это была часовая фирма. В 80-м году появление у них инженера из СССР было заметным событием и на меня приходили посмотреть и даже потрогать руками. Про Россию ничего толком не знали и очень удивлялись, когда я им рассказывал, что там в городах по улицам не ходят медведи, а весной тает снег.  А когда они слышали слово Сибирь, то от ужаса содрогались и с придыханием восклицали "Сайбирия!".

Вначале я принимал в своём загончике с десяток любопытствующих в день, но скоро поток визитёров иссяк. Однако, несколько человек продолжали заходить во время обеденного перерыва. Один из них был Джек Рубиновиц, то есть по-нашему Яша Рабинович. По-английски он говорил с заметным немецким акцентом, на вид ему было лет 65 и слыл он в компании одним из лучших специалистов по точным механизмам. Его интересовала Россия и особенно Питер, откуда, как он мне сказал, был его отец. У многих американских евреев предки, по их словам, не то из Минска, не то из Пинска. А вот из царского Петербурга - редкость.
Однажды во время ланча, когда я ел свой сэндвич, пришёл Джек и поинтересовался, не привёз ли я с собой советский фотоаппарат? Я сказал, что такой аппарат у меня есть и на следующий день принёс с собой мой "Зенит-Е". Он его повертел в руках, сказал "Нет, это не тот", взвесил на ладони и спросил, может ли он его разобрать? Обещал вернуть в полностью собранном виде - сказал, что очень его интересует посмотреть на механизм. Я ему аппарат отдал, а через пару дней Джек его мне вернул в целости и сохранности вместе с интересной историей.
- Удивительно, - сказал он, - этот ваш "Зенит" сделан из стали, он ведь ужасно тяжёлый! Они что, не понимают, как это мешает? Мы ещё в 30-е годы делали камеры из алюминия. Чуть дороже, но какая разница! Однако механизм сделан умно, похоже, что это оригинальный дизайн, не копия. Видимо, есть в России хорошие инженеры…
- Вы сказали "мы делали", это кто? - спросил я.
- "Лейка". Слыхали про такую немецкую фирму? Я родом из Германии. Работал на этой фирме и делал детали для фотоаппарата. Нашу камеру "Лейка-2", как только она вышла, сразу скопировали в Советской России, и выпустили под своей маркой "ФЭД", не знаю, что эти буквы значат. Я думал вы "ФЭД" привезли, но всё равно интересно.
Я хорошо знал историю первого советского фотоаппарата и рассказал Джеку, что "ФЭД" делали в Харькове бывшие беспризорники в трудовой коммуне педагога Антона Макаренко. У меня в детстве даже была книга Макаренко "Флаги на башнях". Он руководил коммуной имени Ф.Э. Дзержинского, по инициалам которого и назван фотоаппарат ФЭД. Однако я тогда не знал, что "ФЭД" это копия "Лейки".
- Да, русские "Лейку" полностью скопировали в 1934 году. Точная копия, только убрали автоспуск, - сказал Джек, - Но, разумеется, это не моя "Лейка", я её не делал. Там на фирме я работал позже, сначала учеником, а потом инженером, когда "Лейка-2" уже была полным ходом в производстве. Я делал опытные образцы нового складного объектива для моего боса Оскара Барнака. Вот кто был инженерный гений! Хороший начальник и человек он был порядочный. Жаль, что умер рано, ему и шестидесяти не было. Кстати, это именно он ещё перед первой мировой придумал использовать в фотоаппарате 35-милиметровую плёнку, которую тогда массово производили для кино. Умно-то как! Плёнки полно и она не дорогая. Барнак только размер кадра удвоил, чтоб лучше было качество снимка.
Видно было, что история Лейки была любимым коньком Джека и он с удовольствием её всем рассказывал.
- Он ещё придумал фотоувеличитель, - продолжил он, - чтоб снимки печатать на фотобумаге. Вот так появилась первая "Лейка". Название это от двух слов - имени хозяина фирмы Эрнста Лейтца и слова камера. Но я работал не у того Лейтца, а у его сына, тоже Эрнста, но Младшего. Лейтц-отец к тому времени давно умер. В те времена почти каждая компания была семейным бизнесом, всё переходило от отца к сыну, потом ко внуку. Лейка была в семье Лейтцев более 100 лет…
- Джек, - я перевёл тему разговора, - если вы из Германии, то как же ваш отец родом из Петербурга?
- Папа родился где-то на Украине, в местечке, я даже не знаю, как оно называется. Его призвали в армию, а тут сразу началась война России с Японией. Его отправили защищать русскую крепость Порт-Артур, это где-то далеко на востоке Сибири. Надо сказать, что был папа огромного роста, более двух метров, и силы невероятной. Рукой мог подкову гнуть, а если под лошадь залезет, мог бы и лошадь поднять. Очень добрый, мягкий человек, прямо, как русский медведь, но и сильный тоже, как медведь.
Джек помолчал, вздохнул и добавил: - А сейчас сила у папы уже не та… Сдал папа…
- Что вы говорите, неужели ваш отец ещё жив? - оторопел я, ведь со времён Русско-Японской войны к тому времени прошло 75 лет.
- Жив, жив. Он ещё как жив! В доме для стариков живёт, там у него своя комната. Ему 94 года, голова ясная и всё помнит, но вот сила у него уж не та, что в молодости… А какой был герой! Когда он служил в армии, случилось вот что - он про это любит всем рассказывать. Там, уже в Порт-Артуре, в казарме, какие-то два солдата-антисемита стали про евреев разную чепуху болтать. Папа им велел заткнуться, но они ещё больше расшумелись и про него самого стали всякие гадости говорить, дразнить и жидом обзывать. Папа хоть и добрый, но горячий был и такие вещи терпеть не мог. Вот он взял каждого из них за шиворот, развёл в стороны, а потом со всей своей невероятной силы лбами друг дружку ударил, как медными тарелками в оркестре. Одного - сразу на смерть, а другого - в госпиталь в тяжёлой раной. Папу конечно арестовали и хотели под трибунал отдать, но потом командир полка разобрался, велел его выпустить и даже объявил перед строем благодарность за защиту достоинства и чести солдата. Вот ведь были времена, когда честь солдата так много значила!
- На той войне он воевал смело и был награждён за храбрость какой-то важной русской медалью. Я не знаю, как та медаль называлась, но еврей, у кого была такая медаль, мог уехать из черты оседлости и жить в Петербурге. Поэтому через несколько лет после войны папа из местечка переехал в Петербург. Он был грамотный, но ремесла тогда никакого не знал, кроме как воевать, а потому устроился в полицию и стал городовым. Он наверное был единственный еврей-городовой в Петербурге. Из-за его медалей, грамотности и могучей силы ему это позволили. Служил он в полиции несколько лет, женился и жена его, моя мать, как-то сказала ему, что не дело это для еврея быть городовым и уговорила уехать в Германию. Это было ещё перед Первой Мировой. Они поселились во Франкфурте, там была большая еврейская община и им вначале очень помогали. Отец выучился на механика и стал работать на фабрике. Вскоре я родился, это уже как война началась.
На войну его не взяли, он ведь был родом из России, с которой воевали. Жить в Германии было тяжело, особенно после войны. Работы не было, деньги стоили меньше бумаги, на которой их печатали. Я ещё ребёнком был, но всё прекрасно помню. Во Франкфурте я закончил гимназию и в 1931 году поступил в университет в Йене, изучал механику и оптику. Это был чудный университет, лаборатории самые современные, библиотека с редкими книгами, замечательные профессора. Там в своё время учился Карл Маркс, если вам интересно знать.
Ну а потом началось. В университете всем стал командовать нацист профессор Астель. Oн там взялся за евреев - сначала за преподавателей, потом и за студентов. Когда в 1935-ом приняли законы против евреев, меня из университета исключили, хотя мне оставался там только один семестр до диплома. Я вернулся к родителям во Франкфурт. На работу мне устроиться никак не получалось, евреев нигде брать не хотели. Отца тоже с работы выгнали и мы не знали, как жить.
Я с детства увлекался фотографией и у меня была камера "Лейка" и к ней увеличитель. Но когда у нас денег не стало, мы начали продавать вещи и я понёс "Лейку" и увеличитель в фотомагазин недалеко от дома где мы жили, чтобі продать их хоть за какие-то деньги. Хозяин магазина мне говорит: "Зайди ко мне в кабинет, там поговорим".
Я зашёл, мы сели за стол и он стал меня спрашивать почему я продаю такой замечательный аппарат. А тут вдруг в дверь постучали, он сказал "войдите" и зашла молодая женщина, где-то лет тридцати. Очень красивая, как ангел. Она потом ангелом и оказалась. Хозяин магазина, как её увидел, вскочил, руку ей поцеловал и мне глазами показывает, чтоб я вышел. Я, конечно пошёл к дверям, а она меня останавливает:
- Нет-нет, заканчивайте ваше дело, я тут присяду, подожду, вам не помешаю.
Я стал хозяину объяснять, что у нас трудно с деньгами, меня на работу нигде не берут и потому я продаю фотоаппарат и увеличитель. Он взял "Лейку", проверил в порядке ли она, потом вынул из бумажника деньги и стал записывать покупку в свою бухгалтерскую книгу. Спросил мою фамилию, я сказал что Рубиновиц, взял у него деньги, поблагодарил и пошёл к дверям. Тут эта женщина меня останавливает и говорит: "Молодой человек, подождите меня там на улице, я хочу у вас что-то узнать". Я вышел на улицу и стал её ждать.
Она вскоре вышла и предложила, чтоб мы зашли в кафе, тут же рядом в соседнем доме. Сели за столик. Она заказала две чашки кофе, пирожные и говорит: "Меня зовут Эльси Лейтц. Вот возьмите, это моя карточка. Я слышала ваш разговор. Ничего мне не объясняйте, я всё понимаю. Пейте свой кофе и слушайте внимательно. Я помогаю отцу в работе, он хозяин фирмы, которая делает эти фотоаппараты "Лейка", что вы сейчас продали. Это в городе Ветцлар, не так далеко отсюда, час езды. Завтра же утром садитесь на поезд и приезжайте туда. Выйдете на станции, спросите, где фабрика "Эрнст Лейтц" и идите туда. Придёте ко входу, покажете охраннику вот эту карточку и скажете, что я вас жду. Мы что-нибудь для вас придумаем. И вот возьмите это"
Она открыла сумочку, достала несколько купюр, сунула их мне в руку, потом встала, подошла к официанту, расплатилась за кофе и вышла на улицу. Я через окно увидел, что у входа в кафе стоял автомобиль и около него ждал шофёр. Он снял фуражку, поклонился ей, открыл дверцу, она села и машина уехала. Я не знал, что и подумать. Пришёл домой, рассказал родителям и отец мне говорит - это какое-то чудо, ты ей, видать, понравился, надо ехать. Может эта дама даст тебе работу.
На следующее утро я сел на поезд, приехал в Ветцлар и пешком дошёл до фабрики, она тогда была в центре, недалеко от реки. У проходной показал карточку охраннику, он кому-то позвонил по телефону, а потом сказал, чтоб я шёл на второй этаж. Там я нашёл дверь на которой было написано имя "Эльси Лейтц", постучал и вошёл. Она меня встретила очень приветливо, пожала руку, усадила к столу и говорит:
- Вы молодец, что приехали. Вот теперь расскажите всё про себя подробнее.
Я ей рассказал, где и чему учился, про родителей, как меня выгнали из университета, про то, что нигде нас на работу не берут. Она всё внимательно выслушала и велела подождать, потом вышла и скоро вернулась, как я понял, со своим отцом.
Очень приятный господин, внимательный и какой-то добрый, по-отечески. Как я его увидел, у меня просто голова пошла кругом, это ведь был знаменитый доктор Лейтц, хозяин фирмы, которая делала те самые Лейки - лучшие в мире фотокамеры. Эльси ему кратко рассказала про меня и добавила, что я в университете изучал оптику и механику. И он тогда говорит:
- Вот замечательно, нам как раз нужен помощник к мистеру Барнаку. Хотите у нас работать?".
Ещё бы я не хотел! Короче говоря, меня в тот же день приняли на работу учеником мастера, выдали аванс и этот удивительный доктор Лейтц, дал мне записку к одному человеку, который сдавал квартиры. Я туда пошёл, это недалеко от фабрики. Квартирный хозяин на меня сначала подозрительно посмотрел, видать мой нос ему не понравился, но когда прочёл записку от доктора Лейтца, сразу же отвёл меня в просторную квартиру в его доме, отдал ключ и даже задаток не попросил. Я вернулся во Франкфурт, рассказал всё родителям, и на следующий же день переехал в Ветцлар. Вскоре отец с матерью тоже туда перебрались и поселились ко мне в квартиру. Места на всех хватало, нас ведь было только трое. Моего отца доктор Лейц тоже на работу взял, в мастерскую механиком.
Вот так я стал работать в компании у Эрнста Лейтца Второго, или Младшего. Сначала моим начальником был тот самый мистер Барнак, который изобрёл первую Лейку с 35-мм плёнкой. Он тогда работал над новым объективом, который должен автоматически  складываться, и я по его эскизам делал чертежи, рассчитывал рычаги и шестерёнки, вместе с механиками строил разные опытные образцы. Но только через полгода он неожиданно умер и тогда доктор Лейтц меня перевёл из учеников на должность инженера, так как я уже хорошо знал, что мистер Барнак хотел и мог продолжать его проект. У меня не было диплома инженера, а он меня всё равно на эту должность перевёл. Так в Германии обычно не делали, если нет формального диплома - на работу инженером не возьмут, но ведь это был доктор Лейтц!
В инженерном отделе работало человек сорок. Фирма не только фотоаппараты выпускала, было много других оптических приборов, в основном для вермахта и люфтваффе. Приборы наведения, прицелы, камеры для аэросъёмки и другие военные штучки. Поэтому нацистская власть доктора Лейтца очень ценила. Его знали во всём мире и он для них был как бы техническим символом Германии. Но они ему постоянно портили нервы с их партией. Мне Эльси рассказывала, на фирме не было ни одного члена нацистской партии, её отец таких на работу не брал, но на него постоянно давили, чтоб он сам вступил в их партию. Он как-то ухитрялся этого не делать.
Я скоро заметил, что среди рабочих и особенно в инженерном отделе было много евреев. Доктор Лейтц из своей фирмы устроил какое-то еврейское прибежище - многих, вроде меня, которых нигде не брали на работу, или жить было негде - он к себе брал, платил зарплату, помогал с жильём. Конечно среди немцев, что у него работали, были недовольные тем, что хозяин евреев под крыло брал, но боялись жаловаться, ведь все знали, как его фирму ценят, и себе дороже обойдётся, если на него доносить. Кто мог знать, где у него были связи! Может на самом верху. Разумеется гестапо знало, что он евреев держит, но до поры до времени на это закрывало глаза.
Однажды я работал с механиками на первом этаже в мастерской, когда туда зашла Эльси, очень нервная. Она подошла ко мне и сказала на ухо: "Быстро и тихо спускайтесь в подвал. Здесь гестапо и ищут евреев". В Ветцларе под всем городом были старые шахты со множеством туннелей. В них раньше добывали железную руду, но потом забросили. Один из туннелей выходил прямо в подвал на фабрике. Я туда быстро спустился и увидел, что в туннеле собрались уже почти все евреи, работающие у доктора Лейтца. Мой отец тоже там был. Мы выключили свет, закрыли за собой дверь и сидели молча. Может час, может больше. Внутри было совсем темно и время на часах не видно. Потом мы услышали тихий стук в дверь и голос Эльси: "Выходите". Она рассказала, что из гестапо на грузовике приехал лейтенант и с ним пять солдат, они сразу прошли в кабинет директора, а она побежала по фабрике предупреждать евреев. Видимо её отец ничего не боялся и что-то гестаповцам сказал, потому, что они как-то, скорее для вида, прошли по всем отделам и уехали. Никого не взяли. Но кто знал, может придут снова?
Вот так я у доктора Лейтца работал до 38-го года. Мы всё чаще прятались в туннеле, директор нас там укрывал, но долго так продолжаться не могло. Хотя у него и были связи, но у гестапо всё же было власти больше, особенно в отношении евреев. А после Kristallnacht, то есть Хрустальной Ночи, даже по улицам ходить стало опасно, могли избить, а то и поймать и отправить в концлагерь. В конце ноября меня вызывает к себе доктор Лейтц и говорит:
- Якоб, в нашем отделении в Нью-Йорке нужно обслуживать ремонт фотоаппаратов. Вы хорошо знаете это дело и я решил послать вас туда в длительную командировку. Вместе с вами поедут отсюда ещё восемь наших работников. Это может быть надолго, поэтому я очень рекомендую ехать со всей семьёй. Надеюсь мне не надо вам объяснять, как это для вас важно. Ехать надо скоро, выезд через два дня. Наша фирма оплатит переезд и все расходы. Вы в Нью Йорке будете получать зарплату в том же размере, что и здесь.
Вот так этот удивительный человек нас спас и помог начать новую жизнь в Америке. Тем же вечером, Эльси пришла к нам домой проститься, принесла подарки. Через два дня я с родителями и ещё восемь работников компании, все евреи, с семьями, сели на поезд и поехали в Бременхафен, оттуда в Нью Йорк ходили корабли. Мне потом рассказывали, что он так спас около 80 своих работников-евреев и их семьи - отправил их работать в Нью-Йорк, Лондон, Гонконг, везде, где у него были филиалы. Америка ведь не принимала евреев, которые от немцев бежали, но мы были не беженцы, а работники иностранной компании. Так что у нас не было никаких проблем с визами в США. Поезд на котором мы ехали к порту, мы называли "поезд свободы Лейтца", но правильнее было бы его назвать поездом жизни.  Доктор Лейтц ведь нам всем подарил жизнь. Он  выдал нам документы, подписанные каким-то большим военным начальником. Когда мы поездом ехали и на пароход садились, у нас полиция часто проверяла документы, но видели эту подпись, отдавали честь и оставляли нас в покое. Затем мы пароходом отплыли в Нью-Йорк. Доктор Лейтц нам всем оплатил билеты второго класса, каждый получил в подарок фотоаппарат "Лейка-2". Вот погодите, я вам принёс показать.
Джек отправился в свой загончик и принёс мне оттуда фотоаппарат. Он был действительно - вылитый "ФЭД". Я взял его в руки и заметил, что Джек очень нервничает, как бы я его не обронил или ещё как не повредил. Я сразу ему его отдал обратно.
- Это та самая "Лейка", что я получил в подарок от доктора Лейтца, - сказал Джек, -самая ценная вещь, что у меня есть, память из той жизни. Когда после войны стало известно, сколько немцы убили евреев, а подумал, что убивая евреев, Германия тем самым убивала себя, как народ. Но позже, вспоминая доктора Лейтца и его дочку, я понял, что раз были такие немцы, как они, то быть может не всё для их нации потеряно. Он ведь не только нам жизнь подарил, но и моим детям и внукам, которые после родились, да и всем кто будет после нас… Не дал цепочке прерваться.
Когда мы добрались до Нью-Йорка, нас там встретили люди из американского отдела фирмы, отвезли на квартиры, которые для нас сняли и вообще приготовили всё, что нужно - по распоряжению и на деньги доктора Лейтца. Я проработал в мастерской по ремонту Лейки до конца 1941 года, когда Гитлер объявил войну Америке. Тогда все немецкие компании закрылись, нас уволили, но я быстро нашёл работу. Переехал в Скенектеди, там работал на "Кодаке", а вот теперь уже двадцать лет тут, в Коннектикуте, делаю часы.
- А с доктором Лейтцем и Эльси вы никогда больше не встречались? - спросил я.
- О да, где-то лет пять-семь после войны мне позвонил один из тех моих знакомых, кто в поезде жизни со мной в Америку ехал, и сказал, что доктор Лейтц и Эльси с мужем приехали по делам в Нью Йорк. Мы все, кто в Нью-Йорке или не очень далеко жили, пришли к ним в гостиницу, принесли много цветов а потом устроили для них обед в хорошем ресторане. Хотели корреспондента из "Нью-Йорк Таймс" пригласить, чтоб он написал статью про эту героическую семью, но доктор Лейтц категорически нам это не разрешил. Сказал, что не хочет ворошить прошлое и не желает никаких публичных разговоров о себе. Вот такой это был человек…

olindom: (Default)
Шедеврально!

- Деее-дааа! Дееее-даа! Дее-даааа! - маленькая Риточка надрывалась уже несколько минут, ни в какую не желая засыпать.
Старый Моня громко вздохнул, поставил на столик свой ежевечерний стакан кефира и повернулся к жене, колдующей с утюгом над кучей свежестиранной детской одежды.
- Бася, мэйдэле, таки подойди до внучки, пока она, не дай Бог, не охрипла от своих песен, как старый биндюжник на поминках портового пурыца! Иначе я не знаю, шо ты будешь петь ее матери, когда она вирвет мне последний золотой зуб за такой цурэс!
Бася поставила утюг на доску и выплыла из гостиной. Некоторое время из Риточкиной спальни доносилось воркование, а потом Риточкин голос снова завел свое "Дее-дааа! Дееее-даа!". Бася безоговорочно капитулировала:
- Все! Ша! Я уже иду за этим ленивым старпером, твоим дедом, который достался тебе за то, шо ты так плохо кушаешь! - Бася вышла из спальни, бурча себе под нос, - А мне он за шо достался, я себя спрашиваю? Шоб свести меня в могилу и привести в дом гойку, я себе говорю. Или я не знаю этого старого еврея. Он себе думает, шо он молодой Соломон в гареме. Так он себе думает...
Она вплыла обратно в гостиную и обратилась к мужу:
- Моня, шоб ты скис! - и Бася "перешла на идиш, шоби фэйгэлэ не поняла", - я таки скажу тебе дер ласковый зительворт! Эйфэле просит дер бобе-майсе. Так приподними свой альте тухес и таки скажи ей дер майсе. Шо тебе так тяжело? Ты часами травишь майсы с этим твоим дер милиционэр с цвай этаж за ди флаш шмурдяка, который варит эта курвэ, его жена!
- Ой-вэй, Бася, пуст коп! Шо такое ты говоришь при ребенке! Она же впитывает на ходу, шоб она так ела котлеткес, как она слышит и запоминает этих твоих глупостей! Я таки пойду сказать фэйгэле дер майсе, чем слушать, как ты не любишь человека только за то, шо твой покойный дедушка таки да посещал синагогу!
Моня, кряхтя, выбрался из кресла, запахнул фланелевый халат и решительно зашаркал в Риточкину спальню. Однако на пороге он неожиданно остановился и повернулся к жене:
- Слушай, Бася... А какую сказку ей сказать? Шо я - знаю какие теперь сказки?
- Ой, ну скажи ей какую-нибудь приятную майсу. Ребенку же все равно, она просто хочет слышать твой голос. Она же слушает твой голос четыре года, а не сорок с лишним лет и еще не знает, шо от этого голоса можно повеситься.
Моня закатил глаза и демонстративно вздохнул. Но отвечать жене не стал - Риточкино "деее-дааа!" обрело интонации свиста падающего фугаса. Он вошел в спальню, присел на край внучкиной тахты и нежно погладил Риточку по ручке.
- Ну, моя радость, какую сказку дедушка должен тебе сказать, шоби ты уже заснула и таки совсем немного помолчала до утра, дай тебе Бог никогда не знать, шо такое бессонница?
- Про волка хочу! - требовательно сообщила внучка.
- Зачем тебе за волка? - удивился Моня, - Он целый день носится грязный по своему лесу, ест всякую гадость и не любит дедушку. Я лучше скажу тебе за одну очень умненькую девочку, которая хорошо себя вела и таки удачно женилась за одного очень богатого ювелира, который таки носил ее на руках и сдувал все пылинки...
- Про волка-аааа, про волка-ааа! - захныкала Риточка.
- Бася! - Моня выглянул из спальни, - Она таки хочет сказку за волка. Шо мы знаем за волка?
- Ну как, шо? Моня, там, кажется, был волк, который ел драй штуки поросят..
- Зачем ребенку такая страшная сказка? Зачем ей знать, как болит желудок после свинины, даже если эта женщина, ее мать, давно забыла за кошерную еду? Она думает, шо может кушать шо попало, как эти здоровые гои. Так эти здоровые гои могут кушать огурец с молоком и при этом открыто смеяться в лицо расстройству желудка. Хотя кушать то, шо готовит твоя тетя Циля, безнаказанно не смогут даже самые здоровые гои...
- Деее-дааа! Про волка-аааа!
- Бася?!
- Ой, ну так скажи ей за эту девочку в красной бэрэтке. Которая носила бабушке пирожкес. Там же был волк?
- По-моему был, но он тоже скушал какую-то отраву и ему потом было ниш-гит с животом? Или нет? Таки я не помню... Нет, таки я да помню, но не все. Но я попробую... Слушай, моя радость. Жила-была бабушка. И вот она сказала своей дочке - "Дочка! Или тебе не стыдно? Я всю жизнь надрываюсь, шоби ты стала приличным человеком, так я таки могу когда-нибудь увидеть от тебя немножко нахес?" Ну так та взяла и спекла для бабушки немножко пирожкес. Но этого ж мало - их еще надо было отнести до бабушки. Этих же детей никогда нет, шобы навестить старых родителей. Они же приходят только когда им опять нужны гелт. Тогда они вспоминают про папу и маму. Ты же будешь приходить к дедушке просто так, да, моя жизнь? А не только когда у твоей мамы приключится очередной гелибте и она намылится на шпацир! Ты же будешь приходить, правда? А дедушка всегда даст тебе немножко гелт, шобы ты ни в чем себе не отказывала!
Бася появилась в дверном проеме и "навела порядок":
- Моня, скажи уже за красную бэрэтку и этого шлимазла волка! Шо ты крутишь эйр бедной девочке? Ей не надо знать про шо ты думаешь за свою бестолковую дочь, ей надо знать про ту майсу, которую ты никак не скажешь! Дай ребенку уснуть! Ты сорок шесть лет не даешь спать мне, так пожалей хоть ребенка!
- Ша, Бася! Ша! Шо ты орешь, как торговец дер нашварг в Ханукку возле синагоги? Дай мне немножко тишины, так я таки скажу за волка. А почему волк шлимазл? Я никогда не слышал за волка шоб он был шлимазл?
- Моня, он шлимазл, потому шо ты шлимазл. Вы близнецы, Моня, и вы оба вечно думаете за какие-то гешефты, от которых кроме камня в почках ничего не выходит. Зачем этот серый хулиган привязался к бедной девочке?! Зачем тебе эта белобрысая шиксе с драй этаж? Шо ты к ней привязался? Шо ты можешь ей предложить? Твой геморрой? Он таки да у тебя большой, но с другой стороны и одинокой женщине этого может показаться мало.
- Бася, мэйдэле, или ты сразу замолчишь свой пыск или я прямо завтра поеду в Магадан, но уже не по своей воле. Где ты слушала этих гадостей? Ты опять висела на телефоне с твоей сестрой Цилей, шоб мне иметь утренний стул так же легко, как она вечно брешет?! Выйди из комнаты, дай мне сказать за волка!
- Про бэрэтку не забудь, ловэлас с шишками! - Бася гордо покинула дверной проем, как всегда оставив за собой последнее слово.
Моня повернулся к внучке и продолжил:
- Ну так и вот же ж... Так эта дочка, ее мама, позвала свою дочку, ее внучку и сказала ей отнести пирожкес ее бабушке. И она сказала ей - "Ой, на улице так холодно, шо по сравнению с тем, шо там, в нашем холодильнике таки можно кипятить борщ. Так ты подумай своей головой, шо тебе надеть на свою голову и возьми таки ту красную бэрэтку, которую подарила тебе твоя бабушка на мой день рождения, хотя я просила деньгами". С тех пор, моя жизнь, она ее только так и называла - "Красная Бэрэтка твоей бабушки". Девочка надела бэрэтку, взяла пирожкес и таки пошла к бабушке. Ты еще не спишь? Боже ж мой, я уже полночи говорю тебе майсу, а ты такая же благодарная, как твоя чудесная мать и ее чудесная мать. Шо же еще ты хочешь услышать?!
- А где про волка, деда? - спросила Риточка, призвавшая всю свою вредность на помощь в борьбе со сном.
- Ой-вэй, Бася?! Таки шо там с волком? Там вообще был волк, я уже не уверен?!
- Моня, он там был и был такой же шлимазл, как ты, и имел те же цурес, шо и ты!
- Ой, шо ты говоришь?! И это теперь называется детская сказка?! Волк с геморроем?! Боже ж мой, шоб я так жил...
- Какой геморрой, Моня? Причем тут геморрой? Чем ты думаешь - своими шишками сам знаешь где?! У него не был геморрой! У него было еще хуже.
- Мэйдэле, не пугай меня - у меня больное сэрдце! Еще хуже?! Он шо - таки был женат за твою сестру Цилю?! Бедный беззащитный хищник! Как я скажу такие ужасы четырехлетнему ребенку?!
- Моня, слушай сюда и не зли меня на ночь, если эта ночь не хочет стать последней, шоб ты был здоров до ста двадцати, а иначе кто же меня похоронит и женится за эту белобрысую гойку с драй этаж, шоб мне не дожить до такого позора! Этот волк имел твои цурэс - он был глухой, слепой и все время говорил всяких глупостей. Таки скажи уже ребенку майсу! Ну?! Давай - "Волк, волк, а шо у тебя с глазами?"!
- Ой, я таки уже вспомнил! Слушай, моя маленькая, слушай, моя жизнь. Таки волк шо-то имел с этой твоей тетей Цилей, иначе откуда же он узнал про пирожкес и уже ждал девочку, голодный, как твоя бабушка после пасхального обеда у той же тети Цили?
- Моня, ты таки да решил злить меня на ночь, да? - опять послышался Басин голос, - Я шо тебе сказала?! Замолчи свой пыск и скажи уже "Волк, волк, а шо у тебя с глазами?"!
Моня обреченно подхватил:
- Так эта Красная Бэрэтка вошла и спрашивает - "Волк, а шо у тебя с глазами?". "А шо у меня с глазами?" - отвечает волк, - "Шо тебе не так с моими глазами?! Кого ты слушаешь - твою бабушку? Катаракта? Ин хулэм! Таки я прекрасно вижу, даже когда твоя бабушка делает мне фынстер в оба глаза!"
- "А шо у тебя с ушами?"! - опять "подсказала" Бася
- "А шо у тебя с ушами?" - послушался Моня, - спросила тогда Бэрэтка. "А шо у меня с ушами?!" - ответил волк, - "Я прекрасно слышу. Я даже слышал, как твоя бабушка шептала тебе в соседней комнате про полипы. Таки какие полипы?! У меня превосходный слух! И шоб вы все себе так и знали..."
- Моня! - прервала "реплику волка" Бася, - "А шо у тебя с зубами?!"
- А шо у меня с зубами? - испугался Моня, - Шо уже такое?! Коронка потерялась?!
- Та не у тебя! У волка!
- У-у-уфф! Вы таки доведете меня до инфаркта этими дурацкими сказками! Ты шо - сразу не могла сказать?! Ну, слушай, моя жизнь. Так она ему говорит - "А шо такое у тебя с зубами?!" А волк ей отвечает - "А шо у меня с зубами?!". Так Бэрэтка ему тоже отвечает - "А почему ты спрашиваешь? Ты шо - не видишь? Или таки не слышишь?" И шо ты думаешь, моя жизнь? Шо таки ответил волк? И как он уже пожалел, шо таки съел бабушку? Риточка? Риточка? Ой, она таки уснула, моя фэйгэле.
Моня встал, поправил одеяло, осторожно, не дыша, легонько коснулся губами лобика спящей внучки и на цыпочках вышел из спальни, бесшумно притворив за собой дверь.
- Бася? Она таки уснула. Шо я тебе говорил? Ей надо твои майсы? Ей совсем не интересно про волка, тем более, шо ты разве дашь сказать хоть слово? Умная девочка, как ее дедушка. Завтра я таки расскажу ей про ювелира, пусть ребенок порадуется. Все, я ужасно устал, даже кефир допить нет сил. Ой-вэй, я таки уже не мальчик...
В спальне, лежа в кровати рядом с мужем, Бася поворочалась с боку на бок, устраиваясь, и уже полусонно проговорила:
- Моня, ты таки шлимазл. Ты даже майсу сказать не можешь, шоби тебя хотелось послушать. Мне цены нет, ты хоть понимаешь? Сорок шесть лет, подумать только!
Моня повернулся к жене и поцеловал ее в щеку.
- Знаешь, Бася.. Я таки вспомнил, какую отраву скушал тот волк.. В красной бэрэтке. Таки я понимаю за его живот. Лучше б он просто умер... Спи уже, мэйдэле! Завтра утром я, дай Бог, открою глаза и опять буду тебя терпеть, шоб ты была здорова до ста двадцати. Так дай мне, наконец, немножко той драгоценной тишины, которая отличается от кладбища твоим могучим хропен!
Чисто на всякий случай сразу под текстом в алфавитном порядке приведен перевод некоторых неологизмов, то и дело встречающихся в тексте.
>> альте - старый
>> бобе-майса - сказка, сплетня
>> гелибте - любовник
>> гелт - деньги
>> зительворт - ругательство
>> ин хулэм - во сне
>> мэйделе - девушка
>> нахэс - счастье
>> нашварг - сласти
>> ниш-гит - нехорошо
>> пурыц - начальник
>> пуст коп - пустая голова
>> пыск - рот
>> тухэс - жопа
>> фэйгеле - птичка
>> флаш - бутылка
>> фынстер - темно
>> хропен - храп
>> цурэс - беда, горе
>> шлимазл - неудачник
>> шпацир - прогулка
>> эйр - яйца
>> эйфэле - внучка
olindom: (Default)
И это про меня!!! Караул!!! Прочтите и улыбнитесь..

Я решил помыть свою машину, но когда пошел в гараж, то заметил почту на столе в холле и решил просмотреть ее прежде, чем мыть машину. Я положил ключи от машины на стол, просмотрел почту, заметил в ней счета на оплату и хотел бросить надоевшую рекламу, которая была в почте, в мусорный бачок под столом, но бачок оказался полным. Тогда я решил положить счета обратно на стол и сначала выбросить мусор, но подумал, что когда я его вынесу из дома, то окажусь рядом с почтовым ящиком и смогу отослать оплаченные счета. Поэтому я взял со стола чековую книжку, но там оказался только один пустой чек. Дополнительные чеки лежали в моем письменном столе и я пошел туда, но на столе нашел бутылку кока-кола, которую я не допил. Я собрался поискать чеки, но сначала мне надо было поставить бутылку куда-нибудь подальше, чтобы случайно не сбить ее со стола. Бутылка была теплой и я решил поставить ее в холодильник. Когда я зашел на кухню, то заметил, что на полке стоит ваза с цветами, которые нужно полить. Я поставил бутылку на полку и вдруг там обнаружил свои очки для чтения, которые я искал все утро. Я решил, что будет лучше, если я положу их опять на писменный стол, но сначала я должен полить цветы. Я вернул очки обратно на полку, налил лейку, но неожиданно заметил пульт управления телевизором. Кто-то оставил его на кухонном столе. Я понял, что сегодня вечером, когда мы пойдем смотреть телевизор, мы начнем искать пульт, но никто не вспомнит, что он остался на кухонном столе, поэтому его надо положить на место, но сначала полью цветы. Я плеснул в вазу немного воды, но большую часть я пролил на пол. Поэтому я положил пульт обратно на стол, взял несколько бумажных полотенец и вытер лужу. Потом я пошел в холл,пытаясь вспомнить, что я планировал сделать.
Итог дня: машина не помыта, счета не оплачены,теплая бутылка кока-колы стоит на полке, цветы не политы, в моей чековой книжке по-прежнему один пустой чек, я не могу найти свои очки, не могу найти пульт от телевизора и я не помню, что я сделал с ключами от машины. Когда же я попытался понять, почему сегодня ничего не успел сделать, я зашел в тупик.Я четко знал, что весь долгий день был занят и очень устал. Я понял, что это серьёзная проблема и мне надо
попытаться получить помощь, но сначала надо просмотреть свою интернет-почту.
Можете сделать мне одолжение? Пожалуйста, перешлите это сообщение всем кого Вы знаете, т.к. я не помню, кому я его посылал.
olindom: (Default)

МАЛЕНЬКИЕ РАССКАЗЫ
На коленях

Однажды в нашу музыкальную, имени Игумнова, школу No5 пришел композитор Кабалевский. Самого этого  прихода я не помню,  а  помню последствия  в виде  фотографии: сидит, стало быть,  Кабалевский  в  окружении  девочек  в  белых  парадных фартучках, а на коленях у Кабалевского сижу я.
   Эта  фотография  некоторое время  была предметом моей  тайной гордости.
Шутка ли - автор всенародно любимой песни "То березка, то рябина..."
  Добрый высокий седой дедушка с ребенком на коленях...
   Много  лет  спустя  я  узнал,  что  Кабалевский   травил   Шостаковича,  доносительствовал, чинил  расправы в Союзе Композиторов... Потом  я  услышал  скрипичный концерт  Сарасате  и ясно различил в  нем  тему "То  березка,  то рябина..."
    Нельзя оставлять  детей  без присмотра.  Посадят на колени  к  кому  ни  попадя - вздрагивай потом...

Болельщики

Мы снимали веранду в  доме  у пары старых латышей - думаю, на двоих им
было  полтора века. Сыну их, моему тезке, было под  пятьдесят. В доме имелся  телевизор, но  смотреть чемпионат мира  по  футболу 1966 года мы  с дедушкой  ходили за  тридевять  земель,  в пожарную  часть. Там,  под  каланчой,  я  и  переживал за Игоря Численко и Ко.
   Я не понимал, почему нельзя попросить хозяев пустить нас на время матча  к ним. Вместе бы и поболели за наших...
   Но болеть  вместе  нам было- не судьба: старики-латыши  болели за ФРГ.
Это мне, восьмилетнему, было разъяснено однажды без лишних подробностей - и  поразило довольно сильно. Я спросил  у дедушки, почему они болеют за немцев,  но  внятного ответа не получил. Я  спросил  у  бабушки -  бабушка почему-то разозлилась.
  Это было ужасно и совершенно необъяснимо.  Советские люди должны болеть  за СССР! И мы с дедом ходили на каланчу.

Штандер

Играли  так:  вверх  бросался мяч, и  все бежали  врассыпную.  Водящий,
поймав мяч, диким голосом кричал:
   - Штандер И все должны были застыть там, где их заставал этот крик.
   "Штандер" - "stand hier" -  "стой здесь"... Игра-то  была немецкая!  Но нас это по незнанию не смущало.
   Выбрав ближайшую жертву, водящий имел право сделать  в ее  сторону  три  прыжка  - и с этого места пытался  попасть мячом. Причем жертва двигаться с  места  права не имела, а могла только извиваться. Я был небольших размеров и  очень быстренький, что давало преимущество в тактике.
     Исчезла эта игра  и канула в  Лету вместе с диафильмами про кукурузу -
царицу полей и подстаканниками со спутником, летящим вокруг  Земли. Кукурузы  не жаль, подстаканников не жаль - штандера жаль. Хорошая была игра.

Ночь

   Мы  живем в одной комнате впятером, мое место - за  шкафом. Шкаф сзади  обклеен зажелтевшими обоями. Потом поверх них появилось расписание уроков. А  до того - ничто  не отвлекало от жизни. Пока засыпаешь, смотришь на обойный  рисунок, и  через какое-то время оттуда начинают выглядывать какие-то  лица, пейзажи...
  Из-за шкафа шуршит радиоприемник ВЭФ. У него зеленый изменчивый глаз, а  на  передней панели  написаны  лесенкой  названия заманчивых  городов. Перед  радиоприемником до  полночи сидит отец и, прижавшись  ухом,  слушает  голос,  перекрываемый то шуршанием, то гудением. В Америке убили президента Кеннеди.
Вот бы  здорово не лежать, а посидеть  ночью  рядом с папой и  послушать про
убийство. Но если я встану, убьют уже меня...
     Непонятно  только, почему ночью так  плохо  слышно? - утром  снова  ни  гула, ни хрипов.
   - Вы слушаете "Пионерскую зорьку!"
  Ненавистный, нечеловечески бодрый голос. Надо вставать.

Училка

   В  школе  я  учился  хорошо - думаю,  что  с  испугу: боялся  огорчить родителей.  Каждая  тройка,  даже по самым  отвратительным  предметам  вроде  химии, была драмой.
     Одну такую драму помню очень хорошо.
    Дело  было на  биологии. Биологичка Прасковья Федоровна вызвала меня  к
доске  отвечать, чем однодольные растения отличаются от  двудольных. Ну,  я,  хорошист заморенный, ей все сразу и  доложил: у  этих  корни стержневые, а у  этих - мочковатые, у тех то, у этих - то...
    Когда я закончил перечисление отличий, Прасковья Федоровна спросила:
   - А еще?
  Я сказал:
    - Все.
    - Нет, не все, - сказала Прасковья. - Подумай.
     Я подумал и сказал:
   - Все.
  -   Ты   забыл   самое  главное  отличие!  -  торжественно   сообщила  учительница. - У однодольных - одна доля, а у двудольных - две.
    И поставила мне тройку.

Правильные ответы

   Тупизна - вещь, видимо, наследственная.      Это  обнаружилось много лет спустя, когда у меня подросла  дочка и жена  повела ее на  тест в спецшколу. Дочке  было шесть лет - училке, проверявшей  дочкино развитие, примерно тридцать. И вот она (в порядке проверки развития)  спросила:
    - Чем волк отличается от собаки?
  Дочка рассмеялась простоте вопроса  (как-никак ей было целых шесть лет)  - и, отсмеявшись, ответила:
    - Ну-у,  собаку  называют  другом  человека, а  волка другом  человека  назвать никак нельзя.
    И снова рассмеялась.
  - Понятно, - сказала училка.
    И нарисовала  в графе оценки  минус.  Моя бдительная жена это увидела и  поинтересовалась, почему, собственно, минус. Тестирующая ответила:
   - Потому что ответ неправильный.
  Жена поинтересовалась правильным  ответом  - и была с ним ознакомлена.  Ответ был  написан на карточке, лежавшей перед училкой: "Собака -  домашнее  животное, волк - дикое". Жена спросила:
    - Вам не кажется, что она именно это и сказала?
    Тестирующая сказала: не кажется. Жена  взяла за руку  нашу шестилетнюю,  отставшую  в  развитии  дочку и  повела  домой,  подальше  от  этого  центра   одаренности.
   Через год  в соседнее пристанище  для вундеркиндов привели своего  сына   наши приятели,  и  специально обученная тетя  попросила шестилетнего Андрюшу  рассказать  ей,  чем  автобус  отличается  от  троллейбуса.  Андрюша  ничего  скрывать от  тети  не  стал и  честно  ей сообщил, что автобус  работает  на   двигателе внутреннего сгорания, а троллейбус - на силе переменного тока.
   Оказалось: ничего подобного.  Просто троллейбус с рогами,  а автобус - без. И не надо морочить тете голову!

Страшные слова

  Первый раз в жизни я услышал слово "жид" классе примерно в четвертом -
от одноклассника Саши Мальцева. В  его тоне  была брезгливость. Я понял, что  во мне есть  какой-то  природный изъян,  мешающий  хорошему отношению ко мне  нормальных  русских людей вроде Саши Мальцева, - и одновременно  понял, что  это совершенно непоправимо.
   А мне хотелось, чтобы меня любили  все. Для четвертого класса - вполне
простительное чувство. Полная несбыточность этого желания ранит  меня до сих  пор.
   Вздрагивать и холодеть при слове "еврей" я перестал только на четвертом
десятке  лет. В детстве, в семейном застолье, на этом слове  понижали голос.  Впрочем,  случалось словоупотребление  очень  редко: тема была  не  то чтобы  запретной,  а именно  что  непристойной. Как  упоминание о  некоем  семейном проклятье,  вынесенном из  черты оседлости. Только под самый конец советской  власти  выяснилось,  что  "еврей" -  это  не  ругательство, а  просто такая национальность.
   Было еще  одно страшное слово.  Я прочел его в "Литературке". Дело было
летом,  на Рижском взморье; я уже  перешел в шестой класс и  читал  все, что  попадалось под руку.
   Но  значения одного слова  не понял  и  спросил, что  это такое. Вместо
ответа мои тетки, сестры отца,  подняли страшный крик, выясняя, кто не убрал
от ребенка газету с этим страшным словом.
   Слово было - "секс".
   Так до сих пор никто и не объяснил, что это такое.

Только "Правда"...

  В  Рейкьявике идет матч за шахматную корону:  Спасский - Фишер! Иногда  мы даже  разбираем с отцом партии. Я люблю шахматы, на скучных уроках  играю  сам с собой на тетрадном листке  в  клеточку. Делается  это так: в тетради в  клетку шариковой ручкой рисуется доска (половина клеток закрашивается той же  ручкой), а карандашом, тоненько, рисуются фигуры. Ход делается в два приема:  фигура стирается ластиком и рисуется на новом месте.
  Но  я отвлекся, а в  Рейкьявике Спасский - Фишер Какое-то  время  этот
матч - чуть ли не главное событие в прессе: через день публикуются партии с  пространными  комментариями...  Потом комментарии  помаленьку скукоживаются,  потом  исчезают  тексты партий.  А потом однажды я  читаю (петитом в  уголке  газеты): вчера  в Рейкьявике состоялась такая-то  партия матча на первенство  мира. На 42-м ходу победили черные.    А кто играл черными? И кого они победили? И что там вообще  происходит, в Рейкьявике?..      Так я впервые был озадачен советской прессой.
  О,   это  умение  сказать  и  не  сказать!  Уже  много  лет  спустя,  в  андроповские  времена, всей стране  поставило мозги раком сообщение  ТАСС  о  южнокорейском   лайнере,   нарушившем  наше   воздушное  пространство:   "На  подаваемые  сигналы и  предупреждения советских истребителей не реагировал и продолжал полет в сторону Японского моря".    Как  это: продолжал полет  в сторону Японского моря? По горизонтали или  по  вертикали? Стреляли по нему или  нет? Военный был  самолет  или все-таки пассажирский? Понимай как хочешь.
   А еще лучше не понимай. Напрягись вместе со всем советским народом - и
не пойми.

Галич

Дорога  в  стройотряд:  плацкартное   купе,   оккупированное  молодежью
семидесятых с гитарами в  руках и либерализмом в башках. Человек,  наверное,  двадцать набилось.
    А на нижней полке, свернувшись  калачиком, спит  бабка -  полметра той
бабки,  не больше... Ну и бог с ней.  Поехали! Взяли чаю, накатили  какой-то
спиртной ерунды, расчехлили гитары, и началось вперемежку: Высоцкий  да Ким,  да какой-то самострок, да Визбор с Окуджавой...
   Допелись до Галича. А что нам, молодым-бесстрашным!..
А бабка  спит  себе - глуховатая, слава богу, да  и, мягко  говоря, не  городская. Спели "Облака", дошли до "Памятников". Пока допели, поезд как раз  притормозил и остановился.
  -   И   будут   бить  барабаны!   Тра-та-та-та   Бабка   зашевелилась, приподнялась, мутно поглядела вокруг и сказала:
    - А-а... Галич...
  И снова легла.
  Тут нам, молодым-бесстрашным, резко похужело. Бабка-то бабка, а в каком
чине? Нехорошая настала тишина,  подловатая... В этой тишине поезд,  лязгнув  сочленениями, дернулся, и мимо окна проплыло название станции.    Станция называлась - Галич.

"Моралка" и "аморалка"

   А моего  приятеля Володю Кара-Мурзу в те же годы исключали из комсомола
за  "аморальное поведение".  "Аморалка" состояла  в  том,  что он  пел песни Окуджавы.
   Через  пару  лет  комсорг,  исключавший Володю,  прославился  тем,  что  развелся  с  женой, брат  которой  был арестован по  диссидентским  делам. В  заявлении о разводе этот прекрасный человек прямо написал, что не хочет жить
с родственницей врага народа.
  Это у них, стало быть, "моралка".
Сейчас он полковник ГРУ. Но это так, к слову.

Вставай, проклятьем заклейменный...

В конце  спектакля "Большевики"  по случаю того, что Ленин еще не умер, Совнарком в  полном составе вставал и  пел "Интернационал". Вставал и зал. А
куда было деваться?
   Впрочем, я, молодой дурак, вставал, помню, совершенно искренне.
   А отец моего друга Володи Кара-Мурзы не встал.   Спустя несколько минут уже на площади Маяковского к нему подошли двое и  поинтересовались:  а  чего  это он не встал?  Кара-Мурза  объяснил - и  его  арестовали.
   Вот такая волшебная сила искусства...

Где мак?

В станционном буфете у столика  стояла  женщина и разглядывала кусочек,  оставшийся от съеденной булочки.
   - Где же мак-то? - наконец она спросила.
  - Чево? - не поняла буфетчица.
  - Я говорю: где же мак-то? Я уж почти всю булочку съела, а мака  так и  нету...
  - Не знаю, - отрезала буфетчица. - У меня все булочки с маком!
- Так вот мака-то нету. Я-то ем, ем, все думаю: мак-то будет когда?
-  А ты  посмотри,  может,  он в конце там,  -  обнадежил  кто-то  из  сочувствующих.
  -  Да чего ж  смотреть,  уж ничего не осталось! - в  сердцах крикнула   женщина. - Нету мака-то!
  Этот диалог дословно записал  отец,  при  сем присутствовавший.  Год на
дворе  стоял  семьдесят девятый.  Что  мака  не  будет, было  уже,  в общем,
понятно.

Кориолан

В театры я проходил по студенческому билету, но шел, разумеется, не  на
галерку,  а,  дождавшись  темноты,  пробирался в  партер,  где  всегда  были   свободные места из невыкупленной "брони".
   Таким образом оказался  я и  в партере театра Моссовета,  где армянский  театр играл  шекспировского  "Кориолана"  - на  армянском языке, с  русским переводом. Я  прополз  по  темному  проходу,  нащупал  высмотренное  заранее  свободное кресло, сел и стал шарить руками в поисках наушников.
  - Держите, - с акцентом сказал голос рядом.   - А вы? - шепнул я.   - Мне не надо, - ответил голос.
   И я надел наушники.
  Хорен Абрамян был замечательным Кориоланом - огромным, страстным...
В  антракте  зажегся  свет,  и  вдруг  весь  партер,  по  преимуществу,   разумеется, состоявший из московских армян,  повернулся в мою сторону и стал  кланяться, улыбаться, воздевать руки и слать приветы.
  Секунд  пять я  пытался вспомнить, чем  бы мог  заслужить такую  любовь
московской  армянской  общины,  прежде  чем  догадался,  что  все эти  знаки  внимания адресованы не мне, а человеку рядом со мной - тому самому, который  отдал мне наушники.
   Я обернулся. Это был маршал Баграмян.

Как я был палестинским беженцем
  Это со  мною случилось году  эдак в семьдесят седьмом. Режиссер Колосов
снимал телефильм про то,  как его жена, народная артистка Касаткина,  будучи  советским корреспондентом, гибнет в Бейруте от руки израильской военщины.  Бейрут  нашли  в Троицком переулке  - там  были  такие  развалины, что  никаких  бомбежек не надо. Подожгли несколько  дымовых шашек - вот  тебе  и Бейрут.
  Палестинских беженцев подешевле набрали в Институте культуры, и в ясный  весенний день  я за  три рубля несколько  раз сбегал туда-сюда из  дымящихся  развалин на  тротуар,  а  народная  артистка Касаткина как раз  в  это время  несколько раз умерла насильственной смертью от руки израильской военщины.   Израильской  военщиной  были  несколько здоровенных  грузин,  найденных   ассистентами Колосова там же, в Левобережном очаге культпросветработы... И в  целом тоже - очень правдивое получилось кино.

Хьюм и Джессика
  ...А еще до приезда Демичева в "Табакерку", и тоже на "Маугли", к нам в
подвал пришли Джессика Тенди и Хьюм Кронин  - знаменитая бродвейская  пара.  Ромео и Джульетту они играли чуть ли не до войны.
  А на гастроли в СССР  артисты приехали  в  1980-м  - и  это  одно  уже
выдавало некоторую их оторванность от политических реалий.
Пожилым бродвейцам наш спектакль  очень понравился. Маленькая Джессика,  прослезившись,  говорила,  что хочет быть  молодой  и  играть вместе с нами; Хьюм,   высокий  жилистый  старикан,  оказался   человеком  несколько  более  практичным.   Он сказал, что все это покупает.  При этих словах г- н Кронин обвел пальцем пространство нашей студии -  вместе со всеми студийцами, педагогами и лично Олегом Табаковым.   Далее г- н Кронин конкретизировал свое предложение: переезд в Америку,    гастроли  на Бродвее, тур по Европе... А на дворе, напоминаю,  восьмидесятый
год: Афганистан,  бойкот Московской  Олимпиады,  и  наши  ВВС  уже готовятся  сбивать пассажирские авиалайнеры.
  Олег Табаков, человек,  значительно  менее  оторванный от этих  реалий,
мягко  заметил бродвейскому  мечтателю, что  предвидит некоторые сложности с  выездом такого количества советских студентов на  ПМЖ  в  Соединенные  Штаты  Америки...
   На что Хьюм ответил:   -  Никаких  сложностей.  С  Госдепартаментом  я  договорюсь  Как  было  объяснить этому марсианину, что такое "выездная комиссия"? Олег Табаков, как  мог,   познакомил    коллегу   с   обстановкой   на   шарике.    Опечаленный политинформацией,   американец  спросил,   не   может  ли  он  сделать   нам  какой-нибудь подарок. Табаков честно ответил, что может.
   Через  несколько  месяцев  Олега  Павловича пригласили  в  американское посольство и вручили роскошный звукооператорский пульт. Этот царский подарок  служил студии многие годы.
  Спустя почти двадцать лет Джессика получила "Оскара" за главную женскую  роль в фильме "Шофер  мисс Дейзи". Ей было уже за восемьдесят...  Весть о ее
смерти и смерти Хьюма (он умер совсем недавно, глубоким стариком) неожиданно  сильно опечалила меня.
  Хорошим людям жизнь к лицу...

Джинсы - быть!

  Вместо  года  на  Бродвее  советская  власть разрешила нам  две  недели
гастролей в Венгрии.   И  вот в последних числах  мая 1980-го  года я  шагал по  Будапешту  -  свободный, как  перышко  в  небе.  Мне  нравился  Будапешт,  но  еще  больше  нравилось  ощущение абсолютной свободы.  Я брел, куда глаза глядят, и набрел  на  лавочку,  в  витрине которой  штабелями  лежали  джинсы.  Настоящие!  Не  подольский  "самострок",  сваренный  в  кастрюле,  а  натуральные  "левайсы" Ровесники поймут мои чувства без слов, а молодежи все равно не объяснить.
   Я судорожно захлопал себя по карманам  -  и  понял, что  все мои хилые  форинты остались  в гостинице. Сердце оборвалось, но интеллект работал,  как  часы. Я  подошел  к  ближайшему углу, записал  название  улицы,  вернулся  к  лавочке, записал номер дома, идентифицировал место на  карте -  и рванул  в  гостиницу.    Уже с форинтами  в кармане, выбегая из отеля, я столкнулся с Катариной,
нашей переводчицей и гидом.
- О, ВиктОр! - обрадовалась она. - Как хорошо, что вы тут! Мы идем в
музеум: Эль Греко, Гойя...
  Какой Эль  Греко -  левайсы штабелями! Я,  как  мог, объяснил Катарине  экстремальность ситуации, но не убедил.  - Джинсы - завтра, - сказала она. И тут я Катарину напугал:   - Завтра может не быть.   - Почему не быть? -  В глазах мадьярки мелькнула тревога: может быть,  я знаю что- то о  планах Варшавского Договора? Почему бы завтра в Будапеште  джинсам -  не быть? Но я  не был похож на  человека из Генштаба, и Катарина  успокоилась.
-  Быть!  -  сказала  она.  -  Завтра  джинсы - быть! А  сейчас  -  музеум...
Репутация  культурного  юноши была мне дорога, и я сдался. И  пошел я в  музеум,  и ходил вдоль  этого Эль Греко, а на сердце  скребли  кошки,  и все
думал: ох, пролечу. Не достанется. Расхватают. Закроют...    Но Катарина была права - джинсы "быть" в Венгрии и назавтра. На каждом углу и сколько хочешь. Я носил их лет пятнадцать.

Желание быть испанцем

Шел восемьдесят четвертый год.   Я  торчал,  как вкопанный,  перед зданием ТАСС на Тверском  бульваре. В  просторных окнах-витринах светилась официальная  фотохроника. На центральной  фотографии - на Соборной площади в Кремле, строго анфас, рядышком - стояли  король Испании  Хуан Карлос  и товарищ  Черненко.  Об руку с королем Испании  Хуаном  Карлосом  стояла  королева София;  возле товарища  Черненко  имелась
супруга. Руки супруги товарища Черненко цепко держали сумочку типа ридикюль. Но бог с нею, с сумочкой - лица!  Два - и два других рядом. Меня охватил антропологический ужас.
Я  не был диссидентом, я был  вольнодумец в  рамках,  но  этот контраст  поразил  меня в  самое сердце. Я вдруг ощутил страшный стыд за то, что меня,  мою страну представляют в мире и вселенной - эти, а не те.    В одну секунду я стал антисоветчиком - по эстетическим соображениям.

Мало выпил

В том же, восемьдесят  четвертом, я сдуру увязался за своими приятелями
на  Кавказ.  Горная романтика... Фишт...  Пшеха-су...  Как я вернулся оттуда  живой, до сих пор понять не могу. Зачем-то перешли пешком перевал Кутх, - а  я даже спортом никогда не занимался. Один идиотский энтузиазм...  Кутх случился у нас субботу, а ранним утром в воскресенье мы вывалились
на  трассу  Джава - Цхинвали и сели поперек дороги,  потому что  шагу больше  ступить не могли. Вскоре на горизонте запылил этот  грузовик - торговый люд  ехал на рынок.
Не взяв ни рубля, нас вместе с рюкзаками втянули под брезент. Войны еще  не было,  сухого  закона  тоже;  у  ближайшего сельпо  мужчины выскочили  из  грузовика и вернулись, держа в пальцах грозди пузырей с огненной водой.    А я был совершенно непьющий,  о чем  немедленно предупредил  ближайшего  грузина.
  - Не пей,  просто  подержи, - разрешил  он,  передавая мне  полный до  краев стакан.
  И встав в полный рост в несущемся на Цхинвали грузовике, сказал:   - За  русско-грузинскую дружбу И я, не будучи ни русским, ни грузином,  все это зачем-то выпил.   Чья-  то  заботливая рука  тут же  всунула  мне в растопыренную ладонь  лаваш, кусок  мяса и соленый огурец. Когда ко мне вернулось сознание, стакан  в другой руке опять полон.   - Я больше пить не буду! - запротестовал я.  Грузин пожал плечами - дело хозяйское - и сказал:   -  За  наших  матерей!  В  Цхинвали   меня  сгружали  вручную   -  как  разновидность рюкзака.  Но сегодня, после  всего, что  случилось в тех благословенных  краях за   двадцать  лет, я думаю: может быть, я мало выпил тогда  за русско-грузинскую  дружбу?

Свадьба бабушки и дедушки

...состоялась, пока я был в армии. Вот как это было.  Дед,  старый  троцкист, лежал в больнице для старых большевиков (старым  большевиком была  бабушка). При переоформлении  каких-то  больничных бумаг у  бабушки и попросили свидетельство о браке, и тут выяснилось, что дедушка  - никакой бабушке не муж, а просто сожитель.
   В двадцать пятом году они забыли поставить в известность о своей личной  жизни государство, отмирание которого все равно ожидалось по  причине победы  коммунизма.  Но  коммунизма не  случилось,  а  в 1981-м лечить  постороннего  старика в бабушкиной партийной больнице отказались наотрез.    Делать нечего: мой отец написал  за родителей  заявления и понес  их  в  ЗАГС.
  Отец думал вернуться со свидетельством о браке. Фигушки В ЗАГСе бабушке  с дедушкой дали два месяца на проверку чувств.   За  пятьдесят  шесть лет совместной  жизни  бабушка  с  дедушкой успели
проверить довольно разнообразные чувства, но делать нечего - проверили еще.    Потом  - как  вступающим  в брак в первый  раз - им  выдали талоны на
дефицитные продукты и скидки на кольца. Отец взял такси и привез стариков на  место брачевания. Сотрудница ЗАГСа пожелала им долгих совместных лет жизни.   За свадебным столом сидели трое детей предпенсионного возраста.

Эстрада ждет

Году  эдак  в  восемьдесят  четвертом  случилось  одно  из  первых моих  выступлений: на окраине Москвы, в парке имени Дзержинского.
Дзержинского  там как раз не хватало.  Придя  за  кулисы,  я  обнаружил  пьяного в  зюзю конферансье - москонцертовского детинушку в розовой рубахе. Детинушка явно нуждался в расстреле. - Старик, -  сказал  он, когда я  втолковал ему, что  в  числе прочих  приглашен выступать. - Как тебя объявить?   Видя  состояние товарища  по  эстраде,  я печатными  буквами написал  в тетрадке  свое имя и  фамилию,  выдрал лист и  отдал  его в нетрезвые  руки.  Конферансье прочел и сказал:   - Это мало.  - Нет-нет, - торопливо заметил я. - Совсем не мало. Больше ничего не  надо!
-  Старик!  -  ответил  детинушка  и,  приобняв  меня, обдал запахом,  свойственным этой местности, особенно с утра по выходным. - Ты не волнуйся,  я тебя объявлю. Это моя работа - подать артиста публике...
  И он меня подал.
  - Выступает! - торжественно крикнул  детинушка, как будто за кулисами  ждал  выхода  как минимум  Кобзон.  -  Лауреат  премии  журнала "Крокодил",
лауреат "Клуба 12 стульев" "Литературной газеты", лауреат...
   Минуты  за полторы  он напророчил мне  все  звания,  которые предстояло
получить в ближайшее десятилетие - и закончил:
- Виталий Шендрякевич!

Без разнарядки

В  восемьдесят  шестом черт дернул меня подать документы  в аспирантуру
ГИТИС. Сдавши на пятерки специальность и что- то еще, я доковылял до экзамена  по истории партии. (Другой истории, как и другой партии, у нас не было.)  Взявши билет,  я расслабился, потому что сразу понял, что сдам на пять. Первым  вопросом  была  дискуссия  по нацвопросу  на  каком-то раннем съезде  (сейчас уже, слава богу, не помню, на каком), а вторым - доклад Андропова к  60-летию образования СССР.    Я  все  это,  как  назло, знал и, быстренько набросав конспект  ответа,  принялся слушать, как допрашивают абитуру, идущую по  разнарядке из братских республик.
   У  экзаменационного  стола  мучалась девушка Лена.  Работники  приемной
комиссии тщетно  допытывали  ее о самых простых вещах.  Зоя  Космодемьянская  рассказала немцам  больше, чем Лена в тот вечер -  экзаменаторам.  Проблема  экзаменаторов состояла в том, что повесить Лену они не могли: это был ценный  республиканский кадр, который надо было принять в аспирантуру.
- Ну, хорошо, Лена, - сказали ей наконец, - вы только не волнуйтесь.
Назовите нам коммунистов, героев гражданской войны!
  - Чапаев, - сказала Лена, выполнив ровно половину условия.   - Так, - комиссия тяжко вздохнула. - А еще?
   -  Фурманов,  -  сказала  Лена,  выполнив  вторую  половину  условия.  Требовать  от нее большего было  совершенно бесполезно. Комиссионные  головы  переглянулись промеж собой, как опечаленный Змей Горыныч.   - Лена,  - сказала одна  голова. - Вот вы откуда приехали? Из какого  города?    - Фрунзе, - сказала Лена.    Змей Горыныч светло заулыбался и закивал  всеми головами,  давая понять  девушке, что в поиске коммуниста- героя она на верном пути.
- Фрунзе! - не веря своему счастью, сказала Лена.  -  Ну,  вот  видите, -  сказала комиссия. - Вы же все знаете, только  волнуетесь...   Получив "четыре", посланница  советской  Киргизии  освободила  место  у стола, и я пошел за своей пятеркой с плюсом. Мне не терпелось  отблагодарить  экзаменаторов за их терпение своей эрудицией.  Первым  делом я подробно  изложил  ленинскую  позицию  по национальному  вопросу.  Упомянул про сталинскую.  Отдельно  остановился  на  дискуссии  по  позиции группы Рыкова- Пятакова. Экзаменаторы слушали  все  это, мрачнея от  минуты к минуте.  К концу ответа у меня появилось  тревожное ощущение, что я рассказал им что- то лишнее.
  - Все? - сухо поинтересовалась дама, чьей фамилии я, к ее счастью, не
запомнил. Я кивнул. - Переходите ко второму вопросу.  Я опять кивнул и начал цитировать доклад  Юрия Владимировича Андропова,  крупными кусками застрявший в моей несчастной крупноячеистой памяти. Вывалив  все это наружу, я посчитал вопрос закрытым. И совершенно напрасно.
  - Когда был сделан доклад? - поинтересовалась дама.   Я прибавил к двадцати двум шестьдесят и ответил:
  - В восемьдесят втором году. В декабре.  - Какого числа? - уточнила дама.   - Образован Союз? Двадцать второго.  - Я спрашивала про доклад.
- Не знаю,  - я мог  предположить, что  доклад случился тоже двадцать второго декабря, но не хотел гадать. Мне казалось, что это не принципиально.
- В декабре, - сказал я.  -  Числа не знаете, -  зафиксировала  дама и  скорбно переглянулась с  другими головами.  И  вдруг, в  долю секунды,  я  понял, что  не поступлю  в  аспирантуру.  И, забегая  вперед,  скажу,  что  угадал.  В течение следующих  двадцати  минут я  не смог ответить на  простейшие вопросы. Самым простым из  них  была  просьба  назвать точную  дату  подписания  Парижского договора  о
прекращении войны во Вьетнаме.  Впрочем, если  бы  я вспомнил дату, меня  бы попросили перечислить погибших вьетнамцев поименно.
Шансов не было. Как некогда  говорил нам, студийцам, Костя Райкин: "Что  такое страшный сон артиста? Это когда тебя не надо, а ты есть".  Я понял, что меня - не надо, взял свои два балла и пошел прочь.

Виктор ШЕНДЕРОВИЧ

МАЛЕНЬКИЕ РАССКАЗЫ

olindom: (Default)

Автор: Marie Larousse

Иногда наши мужья-французы обсуждают «этот ужасно сложный русский язык», на котором мой муж так и не заговорил нормально, хоть и прожил два года в стране Толстого…

В подавляющем большинстве знакомых мне франко-русских пар мужья-французы по-русски не говорят. Не из лени или презрения к культурным корням своих любимых жен, нет.
 Просто французы не любят страдать, а овладение русским (или украинским, или белорусским, или любым другим языком славянской группы) к французам приходит через Страдание.
 Никогда не забуду как мой муж, который два года проработал в России, сидел на кухне моей московской квартиры и делал домашку по русскому языку – читал вслух по слогам детский рассказ.
 В рассказе фигурировало словосочетание «выкарабкивающиеся из лужи лягушата». Так вот, лягушата эти чуть не довели моего француза до дурки:
 — Ви-ка-рап-щи… merde! Вьи-ка-рап-ки-ва-щи-ще-сья… merde! Merde! Mais c’est pas possible!!!
 Мы потратили на лягушат двадцать минут и сожгли три километра нервных окончаний, но выговорить правильно это словосочетание он так и не смог.
 В тот вечер я нашла у него первый седой волос…
 Жиль, муж моей подруги Иры, по-русски тоже не говорит. А родители Иры, Елена Николаевна и Виктор Петрович, в свою очередь говорят только по-русски — соответственно, все общение между мужем и русской родней проходит исключительно через подругу. И с этим не было никаких проблем до того момента, пока в очередной из приездов на родину  Ира не была вынуждена оставить Жиля наедине с родителями на долгих три дня.
 Тут нужно заметить, что теща Жиля, ирина мама, в своем французском зяте души не чает. Во-первых, француз – плюс сто к рейтингу в глазах подруг, родни и соседей.
 Во-вторых – обращается к ней «мадам» и дважды целует в щечку при встрече и на прощание, ах! В-третьих (и в самых главных) ест абсолютно все, что теща кладет ему на тарелку.
 — Мам, ну хватит уже пихать в него еду! Ему же плохо будет!.. – взывает Ира к благоразумию мамы всякий раз, когда та подкладывает безотказному Жилю пятую котлету.
 Мама поджимает губы, но не сдается: в конце концов, кому когда было плохо от тещиных котлет?!
 Уезжать и оставлять Жиля в квартире родителей Ира не хотела, но обстоятельства были сильнее. Маме были выданы инструкции (не мучить француза едой, не отпускать одного гулять по городу, если что – сразу звонить Ире), мужу был выдан ноутбук с быстрым интернетом – в общем, Ира вроде-бы предусмотрела все.
 Первый ужин без нее прошел прекрасно: мама, презрев инструкции, утрамбовывала в зятя свои деликатесы, папа добродушно посмеивался – ишь как буржуй холодец-то твой лопает, аж за ушами трещит! Все разошлись довольные друг другом, и Елена Николаевна заснула с улыбкой, предвкушая как на следующий день она будет кормить зятя домашними пельменями.
 Утром Жиль проснулся, пошел в туалет, выполнил там все свои задачи, дернул за шнурок слива и тут случилось непредвиденное: вода с грохотом спустилась из подвешенного под потолок бачка, однако результат усилий Жиля не смылся и остался, так сказать, плавать на поверхности. Об особенностях старой советской сантехники, в которой поток воды организует турбулентность, каковая уносит всё в неведомые дали не сразу, а через 3-5 минут после смыва, Жиля никто не предупредил.
 Не зная о том, что нужно просто подождать и все само уедет, бедняга снова и снова дергал за шнурок, пока не пришел к печальному выводу: туалет сломался!
 Оставить все как есть и просто уйти в свою комнату воспитанный француз не мог; конфуз, конечно, но нужно было как-то объяснить хозяину дома что унитаз требует немедленного ремонта. Одно подходящее случаю русское слово – kakashka – Жиль знал, созвучность с французским “caca”, а также контекст, в котором регулярно употребляла это слово  Ира не оставляли сомнений в его значении. За недостающими терминами Жиль залез в гугл, нашел, что нужно, позвал Виктора Петровича и доверительно сообщил:
 — Какашка. Не работает.
 И указал на дверь туалета. Папа подвис на какое-то время, заглянул на всякий случай в туалет, где к тому моменту все уже было в полном порядке, почесал нос и уточнил:
 — Чего?..
 — Не работает, — медленно повторил Жиль и снова показал на дверь туалета.
 Папа поморщил лоб, повздыхал, снова почесал нос и, наконец, его осенило:
 — Ма-ать! Иди быстро сюда!..
 — Ну, чего?.. — на крик ирина мама прибежала с руками по локоть в муке, она как раз лепила пельмени к обеду.
 — Чего-чего! — передразнил папа со злорадным триумфом мужа, который тридцать лет доказывает жене что она все делает неправильно, — говорила тебе Ирка не пихать него все подряд! Вот, доигралась!
 — Господи, да что случилось-то?!
 — Какашка у него не работает от твоих котлет, что! Запор у Жильки, сломала француза!
 Елена Николаевна побледнела и растерянно переспросила:
 — Что, вот прям совсем не работает?..
 — Не работает, — подтвердил Жиль, вежливо улыбнулся и ушел в свою комнату, не осознавая того, какой эффект его сообщение произвело на родителей.
 
 На семейном совете было принято решение Иру пока не беспокоить и сначала попытаться починить француза самостоятельно. Мама села на телефон и подняла все свои контакты — подруги, подруги подруг, подруги подруг подруг; через тридцать минут у нее был телефон лучшего терапевта в городе, с которым был организован немедленный созвон по громкой связи. Доктор родителей успокоила – в путешествии часто бывают расстройства, ничего страшного в этом нет, и, скорее всего, все само завтра наладится.
 Но на всякий случай пока лучше исключить мясо, мучное, есть много овощей и пить больше воды. Елена Николаевна облегченно вздохнула, положила трубку и пошла варить зятю цветную капусту.
 Во время обеда Жиль по привычке потянулся к миске с пельменями, которую теща поставила рядом с Виктором Петровичем, однако последний миску с пельменями отодвинул, а тарелку с серым пюре, наоборот, придвинул, и что-то сообщил при этом на своем тарабарском. Жиль понял, что по какой-то причине пельмени ему не положены,  и что вместо этого придется есть пресные овощи, очень удивился, но воспитанно съел, что дают.
 За ужином история повторилась: Виктор Петрович ел вкусный борщ, а Жилю снова дали какое-то овощное варево, на этот раз зеленого цвета.
 Никаких сомнений не оставалось — родители Иры в ее отсутствие почему-то стали давать ему другую еду, за обедом Жилю не показалось.
 Мысль была абсурдной, но кто их знает, этих русских, они в 812-ом собственную Москву подожгли, психи.
 На следующее утро Жиль по привычке отправился в туалет, дернул за шнурок слива и с грустью констатировал, что поломку не устранили.
 На выходе из туалета его уже встречали встревоженные Елена Николаевна и Виктор Петрович:
 — Работает?..
 — Не работает, — снова сообщил Жиль и указал на дверь. — Может быть, стоит вызвать сантехника? Мне кажется, у вас проблемы со сливом, — обратился он к маме на французском,  и для верности повторил то же самое на английском.
 — Да, да, лапушка ты моя, я понимаю, что тебе плохо… Господи, что ж мне с тобой делать-то?!  — всплеснула руками мама и пошла снова звонить терапевту.
 В этот раз доктор была менее оптимистична – отсутствие нормального стула в течение двух дней уже вызывает беспокойство.
 Давайте больному чернослив, и если до вечера стул не наладится, то на ночь слабительное. И строгая диета!
 
 Обед прошел в тяжелой обстановке. Голодный Жиль попытался взять с тарелки на столе кусок хлеба, но папа ему помешал, а мама тут же стала что-то выговаривать,  как показалось бедному французу, агрессивно. Меж тем диета Елены Николаевны начала действовать, и довольно активно: в животе у Жиля все время урчало,  и странное месиво, которым его кормили последние два дня рвалось наружу снова и снова. А на выходе из туалета Жиля неизменно встречала Елена Николаевна все с тем же вопросом – «Работает?». Зачем спрашивать, если и так знаешь, что туалет не работает так как его никто не чинит, Жиль не понимал, но устало отвечал  – «не работает…»
 За ужином мама решительно поставила перед измученным Жилем тарелку с черносливом, и стакан с теплой водой, в который она накапала что-то прямо на глазах у француза.
 И вот тут Жиль по-настоящему испугался…
 Ира вернулась утром третьего дня и нашла своего мужа схуднувшим и задумчивым.
 — Ну, как ты тут? Мои тебя не сильно доставали?..
 — Ты знаешь, я не хочу тебя волновать, но мне кажется, что твои родители пытались меня отравить.
 — ?!.
 
 Когда все прояснилось, Ира чуть не умерла от приступа гомерического хохота, Жиль вздохнул с облегчением и отвел, наконец, душу с пельменями, а Елена Николаевна слегла с гипертоническим кризом — мысль о том, что она без повода три дня морила голодом любимого зятя была невыносима.
 По возвращении во Францию Жиль записался на курсы русского языка — говорить на нем свободно он так и не начал, но сегодня у него есть запас слов и фраз, с помощью которых он может хоть как-то общаться с родителями Иры.
Иногда они обсуждают «этот ужасно сложный русский язык» с моим мужем, который тоже так и не заговорил на великом и могучем нормально, хоть и прожил два года в стране Толстого.
 — Cette langue est infernale!.., — сходятся во мнении два француза, и наливают себе еще вина, чтобы хоть как-то облегчить свои лингвистические страдания.

olindom: (Default)





Иллюстрация: Corbis/Fotosa.ru


Иллюстрация: Corbis/Fotosa.ru


+T-

— Значит, так, — мальчик поерзал в кресле, усаживаясь поудобнее. — У моего отца есть другая семья. Там моя сестренка, ей года четыре, как я понимаю. Мама делает вид, что об этом как бы не знает. Но та женщина все ждет, что отец уйдет к ней, потому что он, по всей видимости, обещал. И иногда ставит вопрос ребром. Тогда он срывается из дома и едет ее уговаривать. Иногда даже ночью. У нас в семье это называется «ЧП на объекте». Но вообще-то он не уйдет, я так думаю, просто будет ей и дальше голову морочить. У моего младшего брата ДЦП, они как-то с мамой к вам приходили, но вы, наверное, не помните. С головой у брата все в порядке, он во втором классе учится и в компьютерах уже здорово шарит. А вот с ногами-руками — не очень. А мама все думает, что где-то есть такое лекарство или еще что, чтобы его совсем вылечить. Она его на лошадях возит, потому что это среди дэцэпэшников считается самый писк, и копит деньги, чтобы поехать в Крым к дельфинам. А Ленька лошадей боится и падает с них. А про дельфинов он мне сразу сказал: вот там мне и конец придет — сразу утону. И еще они к колдунье ездили в Псковскую область, она с Леньки порчу снимала. А у бабушки рак, и она все время от него лечится — иногда в больнице, а иногда народными средствами…

А ты? — спросила я.

— А я чешусь все время, и в школе двойки, — с готовностью сообщил мальчишка. (Нейродермит между пальцами и на шее я разглядела еще прежде). — Что вы мне посоветуете? Как мне все исправить? И вообще, это возможно?

— Не знаю, — честно призналась я. — Наверное, нельзя. Как нельзя до конца вылечить ДЦП у твоего брата.

— И чего, я тогда пошел? — он привстал в кресле.

— Ага, только я тебе сначала расскажу историю про вызывателя дождя.

— Хорошо. Я люблю истории, — он поскреб шею ногтями и приготовился слушать.

— Случилась она давно, еще когда был СССР. Один мой знакомый китаист был с коллегами в Китае в командировке; изучали местные обычаи. И вот однажды им звонит китайский коллега: «В одной провинции уже четыре месяца не было дождя. Гибнет урожай, людям грозит голод. Три деревни собрали последние деньги и решили привезти из другой провинции вызывателя дождя. Вам, наверное, будет интересно посмотреть на него. Только учтите: я вам ничего не говорил, потому что коммунистическая партия Китая колдовство решительно не одобряет».

Ученые, конечно, воодушевились, срочно придумали какой-то этнографический повод и отправились по указанному адресу. Приехали в деревню, и в тот же день туда привезли вызывателя дождя — маленького сухонького старичка-китайца. Он запросил себе хижину на отшибе деревни и чашку риса в день. А с нашими учеными разговаривать наотрез отказался. Старшина деревни сказал: сейчас заклинателю нужно сосредоточиться, подождите, пока он выполнит свою работу. Можете пока пожить у меня дома.

На третий день пошел дождь. Старичок взял свои (огромные по местным меркам) деньги и засобирался в обратный (весьма неблизкий) путь. Старшина опять передал ему просьбу ученых. На этот раз заклинатель согласился уделить им немного времени.

— Расскажите, как вы вызвали дождь, — сразу, чтобы не терять времени даром, спросил старичка мой знакомый. — Наверное, существует какой-то специальный обряд? Он передается по наследству?

— Вы с ума сошли?! — изумился старичок. — Я вызвал дождь? Я что, маг? Неужели вы могли подумать, что я, в своем ничтожестве, могу управлять могучими стихиями?!

— Но что же тогда вы сделали? — обескуражено спросили китаисты. — Ведь дождь-то идет…

— Никто не может изменить никого, — назидательно подняв палец, сказал старичок. — Но каждый может управлять собой. Я, скажу без ложной скромности, достиг некоторых вершин в этом искусстве. И вот я приехал сюда, в правильном, гармоничном состоянии, и увидел, что здесь все неправильно. Нарушен порядок вещей, гибнет урожай, люди в отчаянии. Я не могу этого изменить. Единственное, что я могу, — это изменить себя, то есть стать неправильным, присоединиться к тому, что здесь происходит. Именно это я и сделал.

— Ну, а потом? Откуда дождь-то?

— Потом я, естественно, работал с собой, возвращая себя обратно в правильное состояние. Но поскольку я был уже един со всем прочим здесь, то и оно вместе со мной, постепенно, с некоторой инерцией, но вернулось на правильный путь. А правильным для этой земли сейчас является ее орошение. Вот поэтому и пошел дождь. А вовсе не потому, что я его «вызвал»…

— Но если все так просто, почему же вы взяли за это такие большие деньги? — спросил один из ученых. — Крестьянам пришлось буквально продать последнюю рубашку, чтобы заплатить вам…

— Потому что я уже старый и немощный человек, а когда я присоединяюсь к дисгармонии, мне становится так же плохо, как и всему вокруг. Добровольно перейти из правильного состояния в неправильное — стоит очень дорого, — вызыватель дождя знаком показал, что аудиенция окончена.

В тот же день он уехал обратно в свою деревню, а ученые отправились в Пекин.

Мальчишка долго молчал. Потом спросил:

— Но вы ведь не просто так мне это рассказали? Вы думаете, что я…

— Именно. Причем тебе даже не надо, как старому китайцу, присоединяться и загонять себя в общую дисгармонию. Ты со своими двойками и почесушками уже там. При этом это все не твое лично, так как ты умен — так рассказать о семье в твоем возрасте может далеко не каждый — и, судя по медицинской карточке, которую ты мне принес, в общем совершенно здоров.

— И как же мне самому вернуться в «правильное состояние»?

— Упорно и даже фанатично делать все то, что ты сам внутри себя считаешь правильным, но до сих пор не делал.

Мальчик подумал еще.

— То есть учить до посинения уроки, — нерешительно начал он. — По утрам — гимнастику себе и Леньке, потом обливаться холодной водой и Леньку обливать, не есть чипсы, держать ту диету, которую дерматолог советовал, после школы с Ленькой в парке на велосипеде (он на велике ездит лучше, чем ходит), не считать всех в классе придурками и найти в них достоинства, как мама советует… И вы думаете, это поможет?

— Есть такая простая вещь, как эксперимент, — пожала плечами я. — Попробуй на практике, и все станет ясно. Не догонишь, так согреешься…

— А сколько надо пробовать?

— Ну, если считать, что китаец тренировался лет 50-60, и у него ушло три дня, а ты только начинаешь… Думаю, для начала надо взять три месяца, а потом оценить промежуточные результаты и либо уже забить на все это, либо продолжить… Стало быть, получается, что ты придешь ко мне с отчетом сразу после лета, в начале сентября. Хорошо?

— Ага, — сказал он и ушел.

Я о нем помнила и искренне переживала за его успех. В таком возрасте что-то последовательно делать несколько месяцев подряд без всякого контроля со стороны очень трудно. Сможет ли он?

Он записался на второе сентября.

— Ленька! — сказал он мне с порога. — Мама думает, что это лошади помогли и лекарство из Германии. Но мы-то с ним знаем… Я ему про китайца рассказал. Он понял, он у нас умный.

— Отлично! — воскликнула я, подумав, что закалка, тренировки на велосипеде и внимание старшего брата просто обязаны были заметно улучшить состояние маленького брата. — А еще?

— А еще бабушка: врач сказал, что  нее хорошая ремиссия, и он ее как минимум на год отпускает.

— А ты?

— Я год всего с двумя тройками закончил, а папа недавно сказал, что он и не заметил, как я вырос, и, может быть, ему есть чему у меня поучиться. Например, на диете сидеть (руки были чистыми, это я заметила прямо с порога, но летом ведь всегда улучшение)… Так что же, получается, эта китайская штука и вправду работает?!

— Конечно, работает, — твердо сказала я. — Разве ты сам не доказал это?

olindom: (Default)

Однажды к отцу пришла дочь, молодая женщина, и с грустью сказала:

– Папа, я так устала от всего, у меня постоянные трудности на работе и в личной жизни, уже просто нет сил… Как справляться со всем этим?
Отец отвечает:
– Давай я тебе покажу.
Он ставит на плиту 3 кастрюли с водой и приносит морковь, яйцо и кофе. Опускает каждый ингредиент в отдельную кастрюлю. Через несколько минут выключает плиту и спрашивает дочь:
– Что стало с ними?
– Ну, морковь и яйцо сварились, а кофе растворился, – отвечает девушка.
– Правильно, – отвечает отец, – но если мы посмотрим глубже, то окажется что морковь, которая была твердой, после кипятка стала мягкой и податливой. Яйцо, которое раньше было хрупким и жидким, стало твердым. Внешне они остались такими же, но внутренне изменились под воздействием одинаковой враждебной среды – кипятка. То же происходит и с людьми – сильные внешне люди могут расклеиться и стать слабаками там, где хрупкие и нежные лишь затвердеют и окрепнут…
– А как же кофе? – удивленно спросила дочь.
– О, кофе – это самое интересное. Он полностью растворился в агрессивной среде и изменил её – превратил кипяток в чудесный ароматный напиток. Есть люди, которых не могут изменить обстоятельства – они сами изменяют их и превращают в нечто новое, извлекая для себя пользу и знания из ситуации. Кем стать в трудной ситуации – выбор каждого.



olindom: (Default)

Авторы - Александр и Лев ШАРГОРОДСКИЕ.

Самым тяжелым делом для уезжающих в Израиль было исключение из партии. Моя мама может вам об этом рассказать. Ее исключали в шесть приемов. Но папа — папе повезло. Ему не надо было исключаться из партии, потому что его оттуда уже исключили. И дважды. И совсем не из-за Израиля — еще даже и Израиля не было, — а за обрезание своего старшего сына. А второй раз — за анекдот о Дзержинском, которого тоже, впрочем, в анекдоте обрезали. Сейчас можно было рассказывать сколько угодно анекдотов, и никто тебя из партии не исключал, — и за пьянство не исключали, и за разврат не исключали, ни за что не исключали.

Многие не знали, что же делать, чтобы выйти из этой самой партии. Ну хоть умирай! Но никто не хотел умирать...

Короче, с партией у папы было все в порядке. Но перед отъездом папа должен был сняться с военного учета. А для этого он обязан был сдать свой военный билет. Мы искали этот военный билет четыре дня всюду, мы даже отрывали паркет и отдирали обои — а вдруг там?
Но билета не было. Наконец, папа вспомнил, что он его выбросил. Во-первых, он считал, что войны не будет, во-вторых, если даже и будет, его не призовут. В 73 года воевать с китайцами тяжеловато… И, в-третьих, ему не нравилась фотокарточка на билете. Она его раздражала. Поэтому папа его и выбросил.

— Куда, — спросила мама, — ты хоть помнишь, куда?!

Папа помнил. В мусорное ведро. Смотреть было бесполезно: это произошло два года назад. Папа точно помнил — в День танкиста. Папа решил сделать себе праздник и выбросил военный билет в мусорное ведро. Это было как подарок! Тогда. А теперь?

Мы стали вспоминать, кто мог вынести тогда мусорное ведро.

— Я не могла, — сказала мама, — чтобы я вынесла ведро с военным билетом?! Да я тысячу раз проверю, прежде чем вынести.

Это была правда. Однажды мама обнаружила в ведре папины очки, а другой раз — мою зарплату. Как они туда попали, никто объяснить не мог.

Ведро с военным билетом она вынести не могла — это было ясно, как день. Папа ведра вообще не выносил, ни с билетом, ни без.

Оставался я… Билета не было, но зато мы выяснили, кто его выбросил в ведро и кто это ведро вынес. Теперь оставалось только решить, что же папе отдавать в военкомат. Был довольно красивый профсоюзный билет, симпатичное пенсионное удостоверение, абсолютно новый билет члена Красного Креста, но все это не заменяло того единственного, потрепанного, растерзанного военного билета.

Мы долго думали и решили просить для папы новый военный билет.;

— Скажешь, что старый ты потерял, — сказала мама, — не выбросил, а потерял, ясно?

— Где я мог его потерять? — спросил папа.

— Я знаю? — ответила мама. — На войне! Шел в атаку и потерял… А сейчас вспомнил.

Утром папа взял палочку и пошел в военкомат. В военкомате шел очередной призыв в армию. Не зная, к кому обратиться, папа ходил из комнаты в комнату, с этажа на этаж и, наконец, попал в помещение, где сидели люди в белых халатах и много ребят, раздетых по пояс. Папе тоже предложили раздеться по пояс. Папа никогда не спорил, разделся и встал в очередь за белобрысым веснушчатым призывником. Очередь шла быстро. Врачи, не поднимая головы, говорили: «Годен», — и добавляли: «В пехоту, в авиацию»... Наконец, подошла очередь папы.

— Вздохните, — сказал врач, не поднимая головы.

Папа послушно вздохнул.

— Выдохните!

Папа выдохнул.

— Во флот! — сказал врач. — Следующий!

Папа обалдел.

— Секундочку, — произнес папа, — какой еще флот?

— Разговорчики! — отрезал врач. — Проходите!

— Я не могу пойти во флот, — сказал папа, — во-первых, я не умею плавать, а во-вторых, я уезжаю в Израиль.

После этих слов врач, наконец, поднял голову, даже как-то рванул ею и увидел папу. Папа был старше врача раза в три и раза в три худее. Да и к тому же ехал в Израиль.

— Что вы здесь делаете?! — голос врача дрожал. Видимо, он уже видел в папе моряка военно-морского флота Израиля. — Как вы сюда попали?!

Папа растерялся.

— Я выбросил военный билет, — сказал папа.

Призывная молодежь захихикала.

— Это в каком смысле? — спросил врач.

— В смысле — в ведро, — ответил папа, — в мусорное...

Папу несло: он был взволнован, раздет, да к тому же призван во флот. «В День танкиста», - добавил он.

Ребята вокруг загоготали. Папа явно срывал очередной призыв в армию. Белый доктор стал красным и доставил папу прямо к военному комиссару полковнику Куницыну.

— Bac-то я и искал, — обрадовался папа, — спасибо доктору, а то бы не нашел...

Куницын был недоволен.

— Почему вы раздеты? — спросил он.

— Я призывался, — объяснил папа, — во флот.

Папа начал натягивать белье.

Полковник сурово посмотрел на врача.

— Заработались, товарищ комиссар, — произнес врач, — головы не поднимаем.

— Кру-у-гом! — приказал полковник Куницын. — Шагом ма-а-рш!

И несчастный эскулап, чеканя шаг, покинул кабинет.

Комиссар крякнул, поправил орденские планки на кителе и сказал:

— Слушаю вас.

— Я инвалид войны, — начал папа — был на Ленинградском фронте, в добровольческой дивизии. Мы стояли на Пулковских высотах, и у нас была одна винтовка на троих, причем все трое не умели стрелять и первое время, по ошибке, обстреливали друг друга, то есть свои же позиции.

— У нас идет призыв, — сухо перебил комиссар, — переходите к сути дела.

— ... Мы заряжали миномет


не с той стороны, — продолжал папа, — и чуть не уложили политкомиссара…
— У меня очень мало времени, — оборвал полковник.

— Да, так вот, морозы стояли ужасные, и я отморозил ноги. Привезли меня в госпиталь на Фонтанку, а наркоза нет...

— Что вам надо? — спросил полковник.

— Военный билет, — охотно сказал папа.

— У вас нет билета? — ужаснулся комиссар. — А где же он?

В кабинете было тепло, папа был одет, во флот его не призывали, и поэтому он спокойно ответил:

— Потерял во время войны, когда шел в атаку на врага. — И добавил, - В День танкиста...

— Почему вы не заявили об этом раньше? — спросил полковник.

— Так война же была, — резонно заметил папа.

— А потом?!

— Восстанавливал народное хозяйство и думал, что он лежит на своем месте, в шкафу под фуфайкой...

— Он думал, — недовольно протянул комиссар и вновь поправил орденские планки, — он думал...

И затем вдруг спросил у папы:

— А зачем вам, собственно, билет? Политика у нас мирная, войны не будет, а если империалисты развяжут, мы вас все равно не призовем. Вы пожилой, инвалид войны... Мы вас в другое место отправим.

— И я так думал, — обрадовался папа, — поэтому и выбросил.

У папы перехватило дыхание. Мама правильно говорила, что у него длинный язык.

К счастью, полковник Куницын был глуховат. Раньше он служил в артиллерии и теперь хорошо слышал только залпы орудий.

— Идите и живите спокойно, — сказал комиссар, — без билета.

— Спасибо, — поблагодарил папа, — но что же я сдавать буду?

— А не надо сдавать, — успокоил комиссар.

— Нет, надо! — настаивал папа.

— Зачем?

— Вы что, не знаете?!

— Нет, — ответил комиссар.

— Я ж в Израиль еду, — пояснил папа.

Наступила тишина. Такую тишину полковник Куницын помнил только один раз — перед Курской битвой, а папа так вообще не помнил. Первыми заговорили орудия полковника Куницына.

— Билета вы не получите, — сказал он.

— Послушайте, — начал папа, — дайте, я тут же верну!

— Ни за что!

— Прямо в кабинете.

— Никогда!!! Вы едете в Израиль и просите наш воинский билет?! Никогда!!!

— Так ведь — чтобы сдать, — старался объяснить папа.

— Мы выдаем билеты с другой целью, — полковник Куницын встал, — защита отечества — святой долг каждого советского гражданина, а вы...

— Я выполнил, — напомнил папа.

— ... А вы изменник и предатель! Как вы могли совершить такое?!

Речь шла об отъезде в Израиль, но папе вдруг показалось, что полковник имеет в виду военный билет.

— Случайно, — сказал папа, — думал, не пригодится. Взял и выкинул в ведро. Порвал и выбросил...

Полковник Куницын услышал, от волнения у него обострялся слух.

— Что вы выбросили? — осторожно поинтересовался он.

Папа врать не умел, даже полковникам.

— Военный билет, товарищ полковник, — отрапортовал он.

У полковника с френча упали орденские планки.

— Куда? — спросил он.

— В мусорное ведро, товарищ полковник!

Папа чеканил каждое слово, будто он на Красной площади, а Куницын принимал парад. Полковник услышал все, но особенно ясно — «мусорное ведро».

— Во-он отсюда! — заорал полковник, да так громко, что папе показалось, что он вопит в микрофон. — Во-он!!!

— Простите, — извинился папа, — я думал, что…

— Таким нет пощады! — кричал полковник. — Вы выбросили воинский билет в мусорное ведро — и вы понесете заслуженное наказание! Во-о-он!!!

— Слушаюсь, товарищ полковник, — вновь отчеканил папа и, опираясь на палочку, покинул кабинет комиссара.

… Когда папа вернулся, мы поняли, что произошло непоправимое.

— Что? — тихо спросила мама.

— Собирай вещи, — ответил папа.

Мама все поняла.

— Ты сказал, что выбросил билет в ведро?

Папа кивнул головой.

— Шлемазл, — сказала мама, — за все годы ты ничему не научился. Попугай может повторить фразу, а ты нет! Почему ты не сказал, что потерял билет в атаке?!

— Потому что меня призвали во флот. Тебя бы призвали — ты бы еще не то сказала…

Мама долго вздыхала.

— И что же будет? — спросила она.

— Будет заслуженное наказание, — скромно ответил папа.

Мы стали гадать, что бы это могло означать, и как ни старались — ничего хорошего не получалось. Если сажали незаслуженно, то что же могли дать «заслуженно»? Короче: Тель-Авив не получался, а в лучшем случае «Кресты».

Правда, к «Крестам» папа привык. Он уже бывал там незаслуженно, может, «заслуженно» будет иначе? И все-таки он бы предпочел долину Иордана. Мама готовила сырники и поставила наше любимое сливовое варенье, но никто ничего не ел. Мы сидели на кухне, молчали и пили остывший чай.

— Лучше б уж тебя из партии исключали, — сказала мама.

И здесь раздался звонок. Мы открыли. В дверях стоял полковник Куницын.

Папа начал прощаться.

— Добрый вечер, — произнес полковник, — вы уходите?

— Так точно, товарищ полковник, — выпалил папа.

— С чего вы взяли, что я полковник? — спросил полковник Куницын. — Я майор, и потом я ненадолго...

— Мы понимаем, — сказала мама, — вы работаете быстро. В тридцать седьмом за ним пришли через неделю, в сорок восьмом — через день, а сейчас — через тридцать минут! Прогресс...

— Я прямо с работы, — извиняющимся голосом произнес Куницын, — я могу зайти завтра.

Он направился к двери и тут произнес фразу, от которой нас всех зашатало.

— Гут шабес! — сказал полковник Куницын. — Шабат шалом!..

Первой опомнилась мама.

— Гут шабес, товарищ полковник! — отчеканила она.

— Я майор, — поправил Куницын.

— Мне все равно, — сказала мама, — вы не поужинаете с нами, товарищ генерал?

— С удовольствием, — сказал Куницын и достал из шинели бутылку, — я не знаю, евреи пьют водку в субботу?

Мы дружно закивали, и полковник разлил.

— Лехаим! — гаркнул полковник и опрокинул рюмку. Мы, как по команде, последовали его примеру.

Куницын взял мамин сырник, намазал его вареньем и мечтательно произнес:

— Красивая страна Израиль, красивая, но маленькая, с Новгородскую область. А Иордан — с Фонтанку... Но красивее. Я в Иордане плавал. И в Мертвом море плавал. Соли там — больше, чем в Балхаше! Лежишь на спине и не тонешь, и в небо смотришь. А небо в Израиле высокое, как летом на Украине...

Мы молчали, как фаршированная рыба.

— Я не стукач, — вдруг начал полковник, — если вы хотите, мы можем сменить тему и поговорить о чем-нибудь другом, скажем, о новом пятилетием плане...

— Что вы, — сказала мама, — мы просто поражены, что вы были в Израиле.

— С пушками, — объяснил полковник, — у меня даже орден израильский есть, вернее, был. Я его в Фонтанку выбросил. Так было спокойнее...

Мамины сырники пользовались большим успехом у Куницына, и к концу его рассказов о Монголии, Китае, Испании и Израиле, где он бывал со своей артиллерией, оставался всего один, и мама принялась за штрудель.

— Всем нужны были пушки, — резюмировал полковник, — а в результате я плохо слышу...

Извинившись, он съел последний сырник и попросил у папы продемонстрировать, как он выкинул свой билет.

Папа почему-то просиял и стал охотно показывать, как он брал билет, как рвал, как нес к ведру и как туда кидал.

Полковник внимательно изучал все детали, особенно траекторию падения билета в ведро. Он даже дважды заглядывал туда и, когда вынырнул второй раз, в упор спросил:

— Простите, у вас случайно не найдется жены?

— Как же, — удивился папа, — на кухне.

И указал на маму, готовящую штрудель.

— Для меня, — уточнил полковник.

Папа понял, что ныряние в мусорное ведро странным образом повлияло на полковника. Папа до этого никому и никогда жен не искал, даже себе: он встретил и полюбил маму без всяких поисков. Поэтому он растерялся.

— У тебя случайно нет жены? — спросил он маму.

Мама как-то странно посмотрела на папу.

— Какой жены? — мягко спросила она.

— Еврейской, — неожиданно уточнил Куницын, — найдите мне еврейскую жену. Я одинок, ем что попало, не с кем слова сказать. А где я могу познакомиться с еврейской женщиной? Где? В армии их нет, в военкомат их брать не разрешают, а на улице я не могу. Не умею! Майор Петров умел — сейчас живет в Тель-Авиве...

Куницын осекся, и мы все поняли, для чего полковнику жена...У мамы даже пригорел штрудель.

— Извините, — сказал полковник, — у меня другого средства нет. Не всем повезло родиться евреями.

Это могло прозвучать как издевка, но сейчас в устах полковника это была сама истина... Было видно, как ему хотелось быть рожденным пусть в бедной, но еврейской семье.

Ни возраст, ни красота, ни рост полковника не волновали. Кроме национальности были поставлены два условия: не косая — у полковника была аллергия на косых — и не глухая. Он сам был глухой и справедливо считал, что хоть кто-то в семье должен слышать. Иначе можно было чего-то не понять и поехать в другую сторону.

Других условий не было, и вся наша семья начала поиски жены для полковника Куницына. Кандидатур было много, но полковник был человек хороший, и кого угодно просто не хотелось. И делали мы это не ради билета, поскольку Куницын уже выдал папе билет, он выдал папе даже два билета, на случай, если папе вдруг опять захочется выбросить один в ведро. И мы имели возможность уехать. Но не могли же мы уехать, бросив на произвол судьбы нашего полковника.

Поиски шли во всех направлениях, с вовлечением отъезжающих евреев и некоторой части остального населения.

Задача была непростая. Некоторые невесты боялись полковника: такая птица могла задержать выезд или вообще сорвать его. Протащить через таможню комиссара не легче, чем бриллиант, а все невесты предпочитали бриллиант.

Другие нагло требовали денег, а у полковника их не было. У него были ордена, но орденов они почему-то не хотели...

Куницын стал часто бывать у нас, ел еврейские кушанья и даже зажег как-то ханукальную свечу. Мы знали всю его жизнь вдоль и поперек, и можно сказать, что он стал членом нашей семьи.

Пока шли поиски, он принялся за иврит. У него были явные способности, и через некоторое время он уже мог читать и довольно сносно произносил «Шмона эсрэ»...

Он так увлекся языком, что иногда в военкомате отдавал приказания на иврите, чем ставил под угрозу себя и общее дело... Однажды он примерил талес, и мы все нашли, что он ему идет гораздо лучше, чем форма...

Первую невесту нашли примерно через месяц. Ей было 80 лет, и жила она в Самарканде. Полковника смущал возраст:

— Мне-то что, — говорил он, — не поймут!..

Мы его долго уговаривали, уламывали, и он, наконец, согласился. Невесту доставили самолетом. Жених в гражданском костюме встречал в аэропорту. С цветами. Когда невеста появилась, он вдруг сбежал, бросив букет. Как оказалось, невесте было 80 по паспорту, а на самом деле 94...

Полковнику пришлось оплатить обратный билет до Самарканда, и он попросил нас больше по паспорту не искать. И мы принялись искать «не по паспорту».

Полковник очень переживал, что задерживает наш отъезд, просил прекратить поиски и уехать, но об этом не могло быть и речи.

Вторая невеста была значительно моложе, всего 68 лет, высокая, блондинка, с голубыми тазами и белой кожей. Она сильно окала. Полковник опять стоял с цветами. Самолет был из Горького. Невеста вышла из лайнера и сразу понравилась полковнику. Он подарил ей букет и пригласил в ресторан.

Они обедали в «Европейском», ели судака «Орли», котлеты по-киевски и пили холодное «Цинандали». И все было бы хорошо, если бы вдруг горьковская невеста, видимо, опьянев, не сказала нашему полковнику.

— А вы совсем не похожи на еврея, ну совсем...

— А я и не еврей, — ответил Куницын.

Судак «Орли» застрял в горле невесты.

— А кто же?! — в ужасе спросила она. — Неужели русский?!

— Русский, — ответил полковник, — а в чем дело?!

Невеста протрезвела.

— Зачем же кашу заваривали? — сказала она. — Мне еврей нужен!.. Мне ехать надо, вы понимаете?…

Полковник опять оплачивал обратный билет, на этот раз, правда, значительно дешевле...

Время шло, мы не ехали, невест не было. Невесты стали «дефицитом». Говорили, что латыши платят 40 тысяч за невесту, а один грузин так отдал «Волгу» и дом с баранами. А у нашего полковника, кроме орденов, ничего не было. На что мы могли рассчитывать? К тому же, пока шли поиски, нашего полковника вдруг выпроводили на пенсию. То ли кто-то видел его вместо формы — в талесе, а, может быть, кто-то догадался, что он иногда командует по-древнееврейски, — но однажды его вызвали и предложили пойти на заслуженный отдых. И он согласился.

Ему преподнесли подарок — фотоаппарат «Зенит-Е».

— Будто знают, что вы собираетесь, — сказала мама.

Все евреи везли тогда с собой этот дефицитный аппарат. Он отдал его нам, мы никак не могли его достать.

Мама сопротивлялась, но полковник сказал, что если мама не возьмет, — ноги его больше в нашем доме не будет, а мы уже не представляли жизни без нашего полковника.

Дни шли, невест не было. Мы начали понемногу паковаться, и полковник нам помогал. Он так умело все укладывал и раскладывал, что многие евреи стали просить помочь им, естественно, за деньги. Но мы отвергли все предложения и никому не отдали нашего полковника. Сами пакуйтесь!

Приближалось время отъезда. Никто не знал, что делать.

И вдруг мы нашли невесту! Рядом! На улице Рубинштейна! Наверное, нам помог Бог! Красавица, чернобровая, с лучистым взглядом и с тонкими чертами...

— Нераспустившийся цветок, — говорила мама.

Цветку, правда, было 64, и никто не мог понять, почему он так недолго не распускался.

— Почва плохая, — утверждала мама, — почва, на израильской она расцветет...

Звали невесту Хая-Рэйзел, но фамилия!!! Говорят, что из-за своей фамилии она и не вышла замуж. А менять ее она не хотела. Она была гордая, наша невеста...

Мы срочно вызвали полковника по телефону. Была суббота. Едва полковник съел запеканку с яйцами, как мы решили ему все выложить.

— Нашли, — радостно сказали мы, — слава Богу! Хая-Рэйзел!

Полковник несколько растерялся.

— Я просил одну, — скромно сказал он.

— Это одна, — уточнила мама, — у нее только имя двойное. Так сказать, еврейка в квадрате. Умница, красавица, нераспустившийся цветок, но...

— Что «но»? — спросил полковник. — Русская?!

— Вы с ума сошли — Хая-Рэйзел! — сказала мама.

— Так что — сто четыре года?..

— Смеетесь, — сказала мама, — всего семь лет на пенсии.

— Так в чем же дело? — недоумевал полковник.

— Фамилия! — сказала мама.

— Какая фамилия? — спросил полковник.

— Я не могу, — отрезала мама, — пусть они говорят.

Она кивнула в нашу сторону. Папа попереминался с ноги на ногу, почесал щеку, наконец, набрал воздуха и сказал:

— Шмок! Шмок у нее фамилия... Вас не смущает?

— Ничуть, — сказал полковник, — Шмок так Шмок! А в чем дело?

К счастью, полковник еще плохо знал еврейский язык, а переводить фамилию на русский мы на всякий случай не стали...

Мало ли...

Встреча была назначена в Летнем саду, у пруда. Мы сидели под дубом на скамейке и наблюдали. Молодожены гуляли. Сначала вокруг пруда, потом по центральным аллеям, затем свернули в боковую и скрылись. Мы ждали полковника, как и договорились, под дубом через час, по он не появился и через два и вообще не появился — молодожены исчезли из парка в неизвестном направлении…

Мы очень волновались, несколько дней полковник у нас не появлялся. Мы не знали, что и подумать. Наконец он пришел. Лицо его горело. Это был молодой лейтенант.

— Я женюсь, — радостно сказал он.

— Мы знаем, — ответили мы.

— Да нет, — сказал полковник, — я женюсь по-настоящему. Это чудо, наша Хая-Рэйзел.

— Что я вам говорила, — сказала мама, — это нераспустившийся цветок.

— А мехае, — пропел полковник.

Записывались они в районном загсе. Папа с мамой были свидетелями. Секретарь сначала поставила Мендельсона, а потом поздравила их от имени РСФСР и себя лично. После этого наш полковник заявил, что хочет перейти на фамилию жены.

Секретарша онемела.

Она отказывалась верить, что майор артиллерии, Бог войны — станет Шмоком.

Тем не менее, в окружении нашей семьи из загса вышли Шмок Хая-Рэйзел Рувимовна и Шмок Иван Христофорович.

Свадьба была малочисленной, но веселой.

Обнявшись за плечи, мы танцевали «Хава Нагилу», и фуражка нашего полковника взлетала высоко вверх...

...Утром папа пошел в ОВИР, относить военный билет.

— Ну, нашли? — спросил референт.

— Нашел, — сказал папа и протянул референту два билета.

Тут бы и кончился навсегда наш отъезд, но, слава Богу, референт накануне выпил. Он всегда выпивал накануне и привык, что у него двоится. Поэтому он принял оба билета за один и спрятал их в стол...

Мама была готова убить папу, но надо было ехать...

До самого отъезда мы дрожали при одной мысли, что референт вдруг протрезвеет и все обнаружит... Но он, видимо, так и не протрезвел. В аэропорту среди близких был наш полковник с молодой женой. Они плакали, будто на старинной еврейской свадьбе.

Почему говорят, что военные не плачут?..

...Вот уже год мы живем в Нью-Йорке, в Форест-Хиллсе, может быть, референт уже протрезвел и обнаружил два билета — но нам сейчас как-то все равно.

Иван Христофорович Шмок с супругой живут в Холоне, под Тель-Авивом. Он занимается гражданской обороной. Все зовут его «полковник». Он часто переписывается с папой на иврите.

Tags: ,

olindom: (Default)


Надо вспомнить, какое отношение к евреям было в Советском Союзе. Официальная политика не имела ничего общего с истинным положением вещей. Братский союз народов, равные права и обязанности. Но это в газетах и ​​на лозунгах. А на самом деле? Туда не езди, там не учись, это не положено, а то - не заслужено. Но мы, как говорится, пробивали головами эти дурацкие препоны. И кое-чего добивались. И в науке, и в искусстве, и в других отраслях. Хотя иногда и с пятого раза, и с седьмого. Пока экзаменационная комиссия или начальник отдела кадров не сдавались перед нашим отчаянным упорством.

Но это прелюдия.

Итак.
 Жила-была одна девочка, родом из маленького городка на юге России. Она говорила на дикой смеси трех языков - идиш, русского и украинского. При этом еще и картавила. Добавьте к невеселой картине высокий рост, толстые ножки, при виде которых вспоминаешь, что давно не варили холодец, рыжие волосы, отсутствие талии и присутствие длинного носа, доставшегося ей в наследство от папаши.
 Она так бы и помогала отцу в лавке и впоследствии заменила бы его. Но на несчастье девочка родилась умной и амбициозной. И что делать еврейскому ребенку с такими аномалиями в глухой провинции?
 Короче говоря, взяла девочка из кассы лавки немного денег и поехала в Москву. Поступать в институт поехала. И не в какой-нибудь завалящий, а в, страшно подумать, МГИМО.
 Папаше записку оставила следующего содержания:
 "Дорогой отец, не волнуйся. Деньги заработаю и верну. Твоя Ида".
 Это ее так звали. Ида Ицковна Гринблат.
 Ну?
 Где МГИМО, а где Ида Ицковна Гринблат?
 Представьте себе эту комическую картину.
 Заходит Ида в этот институт, где без связей и русскому делать нечего. Находит приемную комиссию и громко, на понятном только ей и жителям родного городка языке, спрашивает:
 - Хде тута учут на дыпломатов?
 Там же, понимаете, никакого паспорта не надо было, чтобы понять, что написано у девушки в пятой графе. Но, поднимем большой палец вверх, проклятая демократия и соблюдение приличий. Не принять у Иды документы не было никаких оснований. Аттестат с пятерками, советское гражданство, комсомол и так далее. Поэтому Гринблат оказалась в числе абитуриентов. И даже получила место в общежитии, как иногородняя. Студенты же в ту пору на каникулы разъехались.
 Представьте себе забор, в котором все дощечки одна к одной, зеленые. И вдруг одна желтая.
 Вот так и фамилия Гринблат в списке поступающих среди сплошь Ковалевых, Петренко и Драчиков. Что очень нервировало членов приемной комиссии. В общем, Ида Ицковна была обречена.
 Уже был разработан план, как ее завалить на первом же экзамене, то есть сочинении. Тем более, что с таким диким акцентом она наверняка и писала так же. По крайней мере, так думали в приемной комиссии. Если вы не в курсе, то фамилии абитуриентов не ставят на их письменные экзаменационные работы. Только номера. Якобы для непредвзятости.
 У Иды номер был тринадцатый. Уже неплохо. А?
 И проверять ее работу должна была член партии с сорокового года, Нинель Ивановна Ибрагимова, в девичестве Курощипова. Представляете, что Иде Гринблат светило?
 Но есть бог на свете, тем более, что, простите за напоминание, он тоже был евреем.
 Была одна организация, о которой мало кто знал, чутко следящая за различными проявлениями несправедливого отношения к нашим людям. Нет, на каждую несправедливость они, естественно, не реагировали. Это ж какой штат и связи надо было иметь! Но иногда ...
 А руководил тогда организацией Иван Иосифович Перчик. Почему Иван? Да мало ли. Может, для конспирации. Вот к этому-то Ивану и попала информация, что какая-то безумная девица из провинции сдает экзамены в МГИМО. И там тоже были наши люди. То ли завхоз, то ли бухгалтер, не знаю точно. Может, ради смеха. А, может, ради того, чтобы отточить, так сказать, профессиональное мастерство, Перчик заинтересовался этим делом.
 Изучив обстановку и преподавательский состав в МГИМО, Иван понял, что внутри ему положиться не на кого, кроме самой иды Гринблат. Но ее саму в известность ставить было нельзя. Испугалась бы провинциалка и все бы испортила. Завхоз или бухгалтер ему в этом деле тоже были не помощники.
 Но организация имела связи во многих сферах. Иначе невозможно было бы решать такую ​​массу разнообразных вопросов.
 Короче говоря, кто-то сверху прислал проверяющего в МГИМО. Типа, для проверки объективности и исключения взяток. Тот, который сверху, понятия не имел, что делает это ради аномалии по имени Ида Ицковна Гринблат. Ему просто намекнули на какие-то темные обстоятельства и подсказали, кого именно надо направить. Честного и неподкупного товарища, Василия Петровича Куркина. Из министерства образования.
 Этот Вася Куркин, как и многие тогда, тщательно скрывал от окружающих свою еврейскую маму из Крыжополя.
 Но в нашей организации стояли на учете все тайные еврейские мамы. Поэтому и обратились к Василию, нежно любящему маму, с просьбой, нет, не помочь поступить Иде Ицковне, а не дать завалить ее на первом экзамене. Хотя бы. Что уже было бы победой, по мнению Ивана Перчика. На сочинении обычно половину отсеивали. Иван Перчик пришел в министерский кабинет к Куркину и, счастливо улыбаясь, положил тому на стол упаковку мацы.
 - Что это? - Строго спросил Вася.
 - Из Крыжополя, - лучезарно светясь всем лицом, ответил Перчик, - от мамы. К пейсаху вам. (Это еврейская пасха так называется).
 - Уберите немедленно, - побагровел Куркин. - Сюда могут войти!
 - Я уберу, - ласково сказал Перчик, - но не обидится ли мама? Если я ей расскажу о вашей реакции. А?
 - Что вам нужно?
 - Только справедливости, Василий Петрович, - подобрался Иван Иосифович.
 - В МГИМО поступает одна ваша землячка. Да, понимаю, что это бред. Но дайте девочке шанс. Пусть сдаст сочинение на общих основаниях, без пристрастия. Поможете? А я эту мацу сейчас же отсюда вон.
 - Как зовут вашу абитуриентку? - Куркин приготовился записывать.
 - Заранее благодарен. Всего один экзамен.
 - Мацу оставьте! - Куркин положил руку на хоть и пресные, но дорогие сердцу лепешки.
 Так этот Василий Петрович не отходил от Нины Ибрагимовой, пока та не проверила все работы. И сам за ней еще раз все проверил, чтобы убедиться в объективности оценок.
 Ида получила четверку! Это в институте, где выше четверки вообще никому не ставили! Даже любовнице ректора.
 Но это еще было только начало. Иван Перчик, когда узнал про эту четверку, долго смеялся. А потом сказал, что теперь он за эту девочку отвечает.
 Ну, а Ида Гринблат была убеждена, что все делает правильно. Ее же в школе учили, что Советский Союз - страна равных для всех возможностей. Она вместе со всеми пела патриотические песни, собирала металлолом и ходила строем под барабан. Она была комсомольской активисткой и хотела вступить в партию.
 Но вернемся к вступительным экзаменам. Вторым была история партии. Сдавали устно. С одной стороны, завалить легче, с другой - сложнее. Можно задавать кучу дополнительных вопросов из всего курса. Но если ты подготовился, то можешь стоять до последнего.
 Ида не выходила из общежития. Она привезла с собой кучу книг и читала с утра до ночи. Думала, бедная, что от ее знаний что-то зависит. А у Ивана Перчика было свое мнение по этому поводу. Он через знакомого завхоза или бухгалтера узнал, кто будет принимать экзамен по истории. Тщательно подготовился. И вечером сел на скамеечку перед выходом из института. С газеткой "Московские новости" на английском языке.
 - Юрий Сергеевич? - Окликнул Перчик нужного человека и радостно вскочил, раскрыв руки чуть ли не для объятий.
 - Мы разве знакомы? - Насторожился преподаватель, замедлив шаг, но не собираясь останавливаться окончательно.
 - Вы меня не знаете, Юрий Сергеевич, - нежно улыбнулся Иван, - и, как говорится, крепче спать будете. Достаточно того, что я вас изучил, как мой лечащий врач-уролог изучил мою же простату. Дай им обоим бог здоровья. В смысле, и врачу, и простате. Да шучу я, Юрий Сергеевич, не обращайте внимания.
 - Что вам нужно от меня? Я очень спешу.
 - Софочка ждет? Не надо делать такие страшные глаза, дорогой мой. Я - ее единственный дядя. И меня очень беспокоит то, что моя любимая племянница напропалую встречается с женатым мужчиной, да еще и членом партии. Да вы никак покраснели, Юрий Сергеевич! Как это мило. Если человек в вашем возрасте и социальном положении не разучился краснеть, значит, он еще не потерян для общества. Не делайте снова такие страшные глазки, Юрий Сергеевич. Я желаю вам только добра. Но поймите меня правильно. Ваша супруга Ирина Павловна и малолетние детки, Алексей Юрьевич и Елена Юрьевна, не должны переживать по поводу ваших встреч с Софочкой. Нет, если моя племянница любит вас, то я ее не осуждаю. Но какие у вас планы на ее счет? Не отвечайте. Я все читаю в ваших глазах. Юрий Сергеевич, хотите, я исчезну из вашей жизни так же внезапно, как и появился? Ответ очевиден. Только одна просьба. Завтра будьте снисходительны к моей другой племяннице, Идочке Гринблат. Кстати, они с Софочкой троюродные сестры. Да, разбросала нас судьба-судьбинушка. Софочка и не помнит про Идочку. Вот они, коллизии жизни. Так я надеюсь. Поклон супруге. И поцелуйте Софочку. Не надо говорить ей про наш разговор. Да, просто будьте объективны, как этого требует устав нашей любимой партии. Пролетарии, всех стран, объединяйтесь. Я бы добавил, но только по любви. Шучу, Юрий Сергеевич. А с простатой будьте поаккуратнее. Не застудите, дорогой мой.
 Да, если бы Перчик старался для круглой идиотки, то я бы понял ваше возмущение, дорогой читатель. Но девочка была готова на все сто. Этот Юрий Сергеевич с удивлением выслушал ответы на вопросы попавшегося Иде билета. Потом аккуратно, осторожно озираясь, задал пару сложных вопросов про французскую революцию и Леву Троцкого. И только после этого с чувством выполненного долга поставил ей пятерку. В институте запаниковали. Срочно собрали комиссию. Вопрос стоял один. Не допустить! Оставался один экзамен - английский. Если она сдаст его хотя бы на четыре - все, придется принимать. Придумали хитрый ход. Поручили секретарше сообщить Гринблат о переносе времени экзамена. К примеру, двадцатого июля в шесть часов вечера. А на самом деле оповестили всех остальных лично, что экзамен состоится тоже двадцатого, но в десять утра. Ида тем утром снова засела в библиотеке. Готовилась, дурочка. А экзамен уже вовсю шел.
 Но и Перчик понимал - вот он, последний и решительный. Надо мобилизовать все усилия.
 Иван Иосифович пошел на разговор к ректору МГИМО.
 Пора была горячая. Простого смертного к нему бы и не пустили. Но Перчик заручился звонком от того же знакомого из министерства образования.
 И в назначенный час в кипе, черной шапочке, прикрывающей макушку, и с пейсами, вьющимися из-под нее, сидел в приемной ректора. На Перчике был строгий черный костюм и лакированные туфли. В приемной стояла напряженная тишина.
 В самом престижном вузе страны, в советское время, когда Израиль считался одним из главных мировых агрессоров, спокойно сидела ну очень вызывающая фигура. Вокруг одни славянские лица, ожидающие приема и явно возмущенные таким соседством.
 Но Иван Иосифович невозмутимо читал какую-то газетку на иврите, улыбаясь чему-то смешному. И даже тихо посмеиваясь.
 - Перчик! - Громко произнесла секретарша. Как будто объявила коронное блюдо на банкете.
 Блюдо встало, с уважением поклонилось сидящим в приемной и аккуратно приоткрыло дверь в кабинет ректора, на которой висела табличка "Коваленко Степан Миронович".
 Челюсть у Коваленко отвисла.
 Таких посетителей в его кабинете еще не бывало. Что-то защемило в груди, предчувствуя беду. Степан Миронович уже после звонка из министерства почуял неладное. Вот оно и подтвердилось. Пейсы в МГИМО! Хана всем устоям!
 - Шалом! - Радостно сказал посетитель, вежливо кланяясь.
 - Коваленко, - на всякий случай также вежливо ответил ректор.
 - Я вас умоляю, Степан Миронович, - пропел Перчик. - Вы только задумайтесь, чем вы руководите. Ну? Подсказать? Московский государственный институт международных отношений! Чувствуете, какая на вас лежит ответственность? Готовите кадры для всех наших международных отношений, как было сказано выше.
 - Вас прислали, товарищ Шалом, чтобы мне лекцию прочесть? Ближе к делу.
 - Куда уж ближе, Степан Миронович, - загадочно протянул Перчик. - Это очень правильно, что вы меня товарищем Шаломом назвали. Вы очень близки к истине. Скажите мне, дорогой мой интернационалист, где среди ваших отношений место для маленького государства Израиль?
 - У Советского Союза нет никаких дипломатических и политических связей с Израилем, - четко, как на лекции, отрапортовал Коваленко.
 - Правильно, - кивнул Перчик. - Но это только пока. Вы, надеюсь, в курсе, что первая волна репатриантов уже внедрилась в израильские населенные пункты? И не за горами вторая волна.
 - Изменники родины! - Воскликнул ректор. - И мы делили с ними одну краюху хлеба! Пусть убираются, куда угодно!
 - Ша! - Перчик даже привстал. - Не надо делать скоропалительных выводов. Если наша партия и лично дорогой Леонид Ильич приняли решение выпустить евреев на якобы историческую родину, то это что-то, да значит. Или вы сомневаетесь в дальновидности и стратегическом мышлении товарища Брежнева?
 - Да как вы можете! - Коваленко с любовью посмотрел на портрет генерального секретаря, висящий у него над головой.
 - Тогда только представьте себе, что через несколько лет Израиль будет похож на шестнадцатую республику Советского СОЮЗА. И к вам придут товарищи из Центрального Комитета, и спросят: "А подготовили ли вы, Степан Миронович, кадры для работы в Израиле" И что вы им ответите на их законный вопрос? Что ни одного еврея и на дух не подпускали к стенам МГИМО?
 - Но что же делать? - Коваленко в отчаянии посмотрел на Перчика.
 - Вот! - Улыбнулся тот. - Поэтому я здесь, среди вас. Я надеюсь, вы в курсе, что сейчас сдает экзамены одна очень перспективная девушка, по имени Ида Гринблат?
 - Что-то такое слышал, - смутился ректор. - Позвольте, но я же не могу знать про всех абитуриентов. Коваленко нажал кнопку и сказал тут же явившейся секретарше:
 - Председателя приемной комиссии пригласите ко мне. Срочно!
 Ректор и Перчик в ожидании несколько минут помолчали. Вдруг Коваленко, будто что-то вспомнив, спросил:
 - Может, чаю, кофе?
 - Кефиру нет? - Ухмыльнулся Иван Иосифович.
 - К сожалению, - начал оправдываться ректор, но осекся и впервые за все время разговора улыбнулся, тоже вспомнив классику.
 Вошел председатель приемной комиссии. Увидев человека в кипе и пейсах, в изумлении встал в дверях, не зная, как себя вести.
 - Гринблат Ида, - сказал Коваленко. - Как она сдает экзамены? Говорите, как есть. Здесь все свои.
 "Ну, если для него уже пейсатые свои", - подумал председатель Хворостюк, а вслух ответил:
 - Сочинение и историю сдала хорошо, а вот на английский почему-то не явилась.
 - Не может быть! - Воскликнул Перчик. - Это какое-то недоразумение.
 - Факт остается фактом, - буркнул председатель.
 - Подождите пару минут в приемной, - попросил ректор Перчика.
 Тот пожал пейсами и вышел.
 Как только за ним закрылась дверь, Коваленко зашипел:
 - Немедленно найти ее и принять экзамен. И без этих ваших штучек. Хотите международный скандал? Уволю в тот же момент!
 Вы, конечно, не в курсе, но в Министерстве иностранных дел России давно уже работает женщина. Зовут её Аделаида Ицковна Герловина. Лучший специалист по ближнему Востоку. "Неужели, Ида?" - спросите.
И это таки правда !

Profile

olindom: (Default)
olindom

July 2017

S M T W T F S
       1
2 3 4 5 6 78
910 11 121314 15
16 17 18 19 20 21 22
23 242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 25th, 2017 12:33 am
Powered by Dreamwidth Studios