olindom: (Default)
 

Автор строк «Я спросил у ясеня…» писал доносы

Многие считают, что песню «Я спросил у ясеня…» сочинил кто-то из бардов или даже сам режиссер Эльдар Рязанов. На самом деле красивые строки принадлежат перу поэта Владимира Киршона. Уроженец Нальчика в 1930-е годы был одним из руководителей Российской ассоциации пролетарских писателей (РАПП). Писал пьесы про социалистическое строительство и торжество коммунизма во всем мире, которые с успехом шли на больших сценах.

Read more... )
Мемориальная доска на доме в Ростове-на-Дону...

В оригинале стих Владимира Киршона заканчивался строчками:

Я спросил у ангела,

Я спросил у демона,

Я спросил у ясеня...

В фильме ангела и демона убрали, а вместо них повторили про тополь и осень.

Занимая важный пост в РАПП, Владимир Киршон писал доносы и громил литераторов, не желающих воспевать «героику революционных свершений». К ним он относил Михаила Зощенко, Алексея Толстого, Вениамина КаверинаМихаила Пришвина. Приложил руку и к травле Михаила Булгакова.

...сюда Владимир КИРШОН был направлен для работы в агитпроме
...сюда Владимир КИРШОН был направлен для работы в агитпроме

Письма-доносы драматург отправлял прямиком Сталину, заодно выспрашивая, насколько «правильны» его собственные пьесы. На встрече Иосифа Виссарионовича с писателями Владимир Михайлович подбежал к нему со словами: «Я слышал, вы вчера были на моей пьесе «Хлеб» во МХАТе. Мне очень важно ваше мнение». - «Вчера? - удивился вождь. - Не помню! В 13 лет посмотрел «Коварство и любовь» Шиллера - помню. А ваш «Хлеб» не помню».

28 марта 1937 года был арестован покровитель Киршона - нарком внутренних дел, а затем нарком связи СССР Генрих Ягода. Цепочка арестов тех, кто был связан с главным чекистом страны, дотянулась до поэта-чиновника.

Тот снова кинулся к Сталину - с просьбой не изгонять из партии. Но его обвиняли не просто в связях с Ягодой, но и в троцкистском заговоре, и 28 июля 1938 года 35-летнего Киршона расстреляли.

В 1956-м он был реабилитирован посмертно. Через год вышел сборник его пьес, по ним ставили спектакли. Песню про ясень запомнил молодой Эльдар Рязанов. Он долго искал, как ее использовать, и наконец она подошла по настроению к «Иронии судьбы», где ее исполнил Сергей Никитин.

 

С любимыми не расставайтесь

Стихотворение, в котором есть эти слова, называется «Баллада о прокуренном вагоне». Под него Женя Лукашин - Андрей Мягков возвращается из Ленинграда по завьюженной Москве на свою 3-ю улицу Строителей. Если вслушаться в звучащие фоном строки - пробирает мороз по коже.

Когда состав на скользком склоне

Вдруг изогнулся страшным креном,

Когда состав на скользком склоне

От рельс колеса оторвал.

Нечеловеческая сила,

В одной давильне всех калеча,

Нечеловеческая сила

Земное сбросила с земли…

Автор «Баллады…» - поэт и переводчик Александр Кочетков. Почему он описал весь этот ужас, рассказала жена поэта Нина Григорьевна Прозрителева.

Летом 1932 года супруги отдыхали у родственников в Ставрополе. Александр должен был уехать раньше. Билет купили до станции Кавказской, где пересаживались на поезд Сочи - Москва.

Поэт Александр КОЧЕТКОВ

Поэт Александр КОЧЕТКОВ

- Расставаться было трудно, и мы оттягивали, как могли. Накануне отъезда решили продать билет и хоть на три дня отсрочить отъезд... Нас спасла любовь, - вспоминала Нина Григорьевна.

Read more... )
Софья ПАРНОК и Марина ЦВЕТАЕВА были близки два года

Отношения с Соней Цветаева называла «первой катастрофой в своей жизни». В 1921-м, уже после расставания, она напишет: «Любить только женщин (женщине) или только мужчин (мужчине), заведомо исключая обычное обратное - какая жуть! А только женщин (мужчине) или только мужчин (женщине), заведомо исключая необычное родное - какая скука!»

Муж Марины Сергей Эфрон не стал мешать ее увлечению. С глаз долой ушел на фронт.

Спустя год страсть между Мариной и Соней начала угасать. Цветаева признавалась: «Твоя душа мне стала поперек». А потом, застав подругу в объятиях чужой женщины: «У той на постели уже сидела другая - очень большая, толстая, черная», молча ушла. Все было кончено. В 1933-м на известие о смерти Парнок Марина отреагировала сухо: «Ну и что, что она умерла? Не обязательно умирать, чтобы умереть».

 

Не пропоют над нами аллилуйя

«Мне нравится, что вы больны не мной» - это тоже строки Марины Цветаевой. Написанное в 1915 году стихотворение поэт посвятила второму супругу своей сестры Анастасии Цветаевой Маврикию Минцу.

- Мне было 20 лет, я рассталась со своим первым мужем, - рассказывала Анастасия Ивановна. - На руках - двухлетний сын Андрюша. Маврикий Александрович впервые переступил порог моего дома (выполнял просьбу друга), мы проговорили целый день. Он сделал мне предложение.

Анастасия и Марина ЦВЕТАЕВЫ с мужьями и детьми. МИНЦ - справа
Анастасия и Марина ЦВЕТАЕВЫ с мужьями и детьми. МИНЦ - справа

Вскоре Маврикий Александрович познакомился и с Мариной. И был впечатлен. 22-летняя девушка оказалась необыкновенно привлекательной. Маврикий Александрович не на шутку увлекся. Пошли слухи. Знакомые делали ставки, на ком Минц остановит выбор. Наконец Марина написала знаменитое «Мне нравится…», поставив точку в бессмысленном соперничестве. Впрочем, брак Анастасии и Маврикия продлился всего два года. Минц скончался 24 мая 1917 года от приступа острого аппендицита, а его вдова больше не вышла замуж.

 

Вагончик тронется, перрон останется

В 1962-м поэт Михаил Львовский и композитор Микаэл Таривердиев написали песню для пьесы «Друг детства». «На Тихорецкую состав отправится» - называлась она.

В фильме песню На Тихорецкую состав отправится залихватски исполняет Надя с подружками. На самом деле её спела Алла ПУГАЧЁВА
В фильме песню «На Тихорецкую состав отправится» залихватски исполняет Надя с подружками. На самом деле её спела Алла ПУГАЧЁВА

- Сюжет пьесы в том, что одного мальчика берут в армию, он очень плохо служит, потому что интеллигентный, щупленький, но своей бывшей однокласснице, которую в школе звали «Царица Ирина» и в которую он влюблен, врет про свои похождения в армии. А в него влюблена подруга Царицы Ирины. Это она поет: «На Тихорецкую состав отправится, вагончик тронется - перрон останется…» Станция Тихорецкая, сейчас город Тихорецк, находится в часе езды от моего родного города Краснодара, с которым я связываю все, что пишу, - представлял историю создания песни сам Львовский.

Кроме ставшего народным Вагончика, Михаил ЛЬВОВСКИЙ написал сценарии фильма В моей смерти прошу винить Клаву К., мультика Опять двойка, а также песни для картины Васёк Трубачёв и его товарищи
Кроме ставшего народным «Вагончика», Михаил ЛЬВОВСКИЙ написал сценарии фильма «В моей смерти прошу винить Клаву К.», мультика «Опять двойка», а также песни для картины «Васёк Трубачёв и его товарищи». Фото: © РИА «Новости»

 

И если вы не живете, то вам и не умирать

«Арией московского гостя» Лукашин называет в фильме шуточную песню «Если у вас нету тети». Стихи Александра Аронова Таривердиев положил на музыку. Кстати, в первые годы после выхода киноленты в титрах фамилии Аронова не было: Рязанов искренне считал, что слова народные.

Александр АРОНОВ...
Александр АРОНОВ...

Юрист Лев Симкин, знакомый с авторами «…тети», рассказывал, что, когда перед самым Новым годом (видимо, 1976-м) Александру Аронову позвонила ассистент Рязанова и попросила разрешения на использование в новой картине его стихотворения, тот слегка опешил. И еще больше удивился, получив почтовый перевод из киностудии на 80 рублей.

- «Иронию судьбы» еще не показывали, но сюжет ее был известен. Помню, его оценивали как дурацкий (как это можно перепутать московскую и ленинградскую квартиры?), - вспоминал Симкин.

...подарил героям БРЫЛЬСКОЙ и МЯГКОВА весьма философскую вещь
...подарил героям БРЫЛЬСКОЙ и МЯГКОВА весьма философскую вещь

В 80-е Татьяна и Сергей Никитины неохотно исполняли песню на концертах, считая пустяковой. Сам поэт тоже не воспринимал ее всерьез. Но большинство людей узнало и запомнило тонкого, мудрого, все понимающего Аронова, автора знаменитого «Остановиться, оглянуться», именно по «...тете».

 

Друзей моих прекрасные черты

Одно из своих самых известных стихотворений ««По улице моей который год…», тоже положенное на музыку Таривердиевым, в 1959-м написала Белла Ахмадулина. Тогда ей было всего 22 года, но мы слышим очень взрослые, выстраданные строки о быстротечности времени, уходящих друзьях, расставании и надежде.

Автор расстрелян. Малоизвестные факты об истории создания Иронии судьбы
 

В 1959-м брак Беллы с первым мужем, поэтом Евгением Евтушенко (его «Со мною что-то происходит» тоже звучит в «Иронии…»), уже разрушен. Несмотря на расставание, они вместе выступают против начавшейся травли Бориса Пастернака - не об этом ли: «К предательству таинственная страсть»…? Обоих исключают из Литинститута. В писательской среде начинается разлад.

В конце 70-х - начале 80-х Беллу Ахатовну не печатали. Но каждый Новый год, точно любимая пластинка, с телеэкранов звучали под гитару эти строчки:

По улице моей который год

звучат шаги -

мои друзья уходят…

О одиночество, как твой характер крут!

Посверкивая циркулем железным…

Дай стать на цыпочки

в твоем лесу,

на том конце

замедленного жеста…

 

 

«Пугачева шастала по гастролям»

* Во времена, когда снималась «Ирония судьбы», многие из поэтов, чьи стихи звучат в картине, были полуразрешены. И когда вышел фильм с романсами на слова Марины Цветаевой, Бориса Пастернака, Владимира Киршона, имя которого и вовсе было предано забвению, это стало неожиданностью.

* Бард Сергей Никитин объяснял отсутствие фамилий исполнителей песен в титрах так: авторам фильма хотелось, чтобы все думали, что актер поет сам.

* Алла Пугачева, когда у нее спросили, как ей работалось на записи песен с Сергеем Никитиным, отвечала:

- Да не помню я его, приходил какой-то гитарист…

* Саму Аллу Борисовну Эльдар Рязанов называл «никому не известной певичкой, которая шастала по каким-то гастролям»:

- Из Орла - в Липецк, из Липецка - в Брянск, из Брянска - вообще в Харьков и т.д., - говорил мэтр. - И она между гастролями заезжала к нам, я помню, простуженная и замечательно пела. И Микаэл (Таривердиев. - Ред.) с ней работал, а я ей объяснял (она не читала сценарий), что там нужно и т.д. и т.п. Работала бесподобно.

 

olindom: (Default)
grimnir74.livejournal.com/9221175.html 

Подарок к 50-летию освобождения Иерусалима и пощечина UNESCO. Пока в этой организации продолжают отрицать связь евреев с Иерусалимом, раскопки одной из улиц древного города, Как сообщает WallaNews, полностью подтверждают описание , которое оставил нам автор "Иудейской войны" Иосиф Флавий.


Раскопки проводятся под эгидой Управления национальных парков и Управление древностей, под руководством археологов Нахшона Зантона и Моран Хаджби, при поддержке международной организации El-Ad (The David City Foundation), которая курирует развитие Града Давида. Пока ученые могут отчитаться, что им удалось полностью высвободить от наслоений участок улицы длиной 100 метров и шириной около 7.5 метров.

Эта улица, как предполагается, была в древнем городе одной из главной, и в период Второго Храма вела от городских ворот к Храмовой горе. И на этой улице археологи обнаружили наконечники стрел, что свидетельствует о том, что там шли ожесточенные бои.

С кем? Были найдены камни, точно такие же, какими римляне обычно обстреливали осажденные города. Все это свидетельствует, по мнению историков, что здесь проходили бои римлян с еврейскими повстанцами, засевшими в осажденном Иерусалиме в период римского нашествия в 70 году нашей эры.
И тем самым является свидетельством ожесточенных боев, которые шли здесь во время осады Иерусалима войсками Тита Веспасиана. Той самой, что закончилась разрушением Второго храма. Найденное историками полностью подтверждает описание, оставленное автором "Иудейской войны" Иосифом Флавием.

Следует отметить, что многими труд Флавия ставится под сомнение как исторический документ именно из-за недостатка доказательной базы. Помимо этого археологи обратили внимание на некоторые особенности самой улицы.

Она выложена крупными камнями не так, как это было принято делать в период Ирода Великого, а как это было принято у римлян. Тем самым опровергнута точка зрения, что только Ирод был великим строителем и строил Иерусалим, а после него были только разрушения. Строительство продолжалось и в период правления Понтия Пилата.

"И вот через 2000 лет после Пилата и 50 лет спустя после освобождения Иерусалима мы снова здесь, - заявил главный археолог иерусалимского округа Юваль Барух. - И недалек тот день, когда мы сможем прогуляться по древней улице от ее начала до ее конца, потому что она будет раскопана целиком, и мы получим представление о том, какой она была.

Тем самым будет завершена работа, которую начали архитекторы со всего мира более 100 лет назад. Но для этого потребуются значительные усилия". Для того, чтобы это произошло скорее, ученые намерены употребить научные методы фильтрования артефактов (часть которых могла быть уничтожена в пору иорданского правления).

Археологи будут знать, чем торговали в лавках, которые расположены на улице, и что ели жители Иерусалима в пору страшной осады. После того, как работы будут завершены, улицу откроют для свободных посещений.

"Наоми Шемер, сочинившая песню о Иерусалиме, и мечтать не могла, что люди когда-нибудь смогут прогуляться по его древним улицам".
http://old.archeo-news.ru
olindom: (Default)
Первая композиция записанная в формате MP3.
Two of Vega's songs (both from her second studio album Solitude Standing, 1987) reached the Top 10 of various international chart listings: "Luka" and "Tom's Diner". The latter was originally an a cappella version on Vega's album, which was then remade in 1990 as a dance track produced by the British dance production team DNA, and was the song used as a test during the creation of the MP3 format.[3]
In the early 1990s, Frauenhofer developed the first, however, unsuccessful MP3 player. In 1997, developer Tomislav Uzelac of Advanced Multimedia Products invented the AMP MP3 Playback Engine, the first successful MP3 player. Two university students, Justin Frankel and Dmitry Boldyrev ported AMP to Windows and created Winamp.

In 1998, Winamp became a free MP3 music player boosting the success of MP3. No licensing fees are required to use an MP3 player. 1997-2017. RIP.
olindom: (pic#11352369)
 9-го мая я зажигаю свечу памяти. 

Памятник Яма

Из 2,5 миллиона белорусских граждан, погибших во время Великой Отечественной войны, более чем 800 тысяч были узниками гетто... И об этом сегодня нельзя забывать.

Хроника гибели гетто, которое в самом начале оккупации было создано для "удобства" ликвидации 100.000 согнанных сюда людей, началась ранней осенью 1941 года, когда было расстреляно 23.804 чел. Затем массовые погромы проводились регулярно.

Вот эти даты: 
23 сентября 1941 г. 
7 ноября 1941 г. 
20 ноября 1941 г., 
2 марта 1942 г., 
28 июля 1942 г, 
октябрь 1943 г.

Во время немецкой оккупации Юбилейная площадь, часть улиц Островского, Димитрова входили в границы еврейского гетто. И фашисты регулярно творили там погромы. Самую крупную карательную акцию оккупанты провели в марте 1942 года. В течение трех дней к оврагу на окраине гетто приводили большими группами узников и расстреливали их.

Всего же в результате злодеяния, учиненного 2 марта 1942 года, было расстреляно более 5 тысяч евреев, включая 200 сирот из детского дома вместе с медперсоналом и воспитателями. Около 500 трупов свалили в яму, расположенную у пересечения нынешних улиц Заславской и Мельникайте.

В "Черной книге" Василия Гроссмана и Ильи Эренбурга есть материал о трагедии Минского гетто, заканчивающийся словами: "21 октября 1943 года гетто было снова, в последний раз окружено гестаповцами. Людей, всех до единого, погрузили в машины и вывезли на смерть. В тех случаях, когда в квартирах никого не находили, дома взрывали гранатами, чтобы находящиеся в укрытиях обрели смерть".

До освобождения белорусской столицы от оккупантов дожили лишь 13 узников гетто, укрывавшихся в склепе возле старого еврейского кладбища. С 1947 г. на этом месте стоял скромный обелиск с текстом на языке идиш: "Евреям - жертвам нацизма", построенный усилиями белорусских евреев.

Так выглядел памятник в первые послевоенные годы.

25 К01

11 К02

Слева - фрагмент памятника в Минске, справа - фрагмент постамента в память жертв гетто в Минске, установлен на кладбище в Тель-Авиве, Израиль.

Фотографии из книги Давида Коэна "The Jewish Mother - City Minsk", присланы Смиловицким Л. Л., доктором исторических наук, ст. науч. сотрудником Центра по изучению еврейской диаспоры при Тель-Авивском университете.

Это был первый и долгое время единственный памятник жертвам Холокоста на территории всего бывшего Советского Союза. Кроме того, это был и первый памятник в СССР, на котором было разрешено сделать надпись на идиш. 

29 K03

Фотография из книги Давида Коэна "The Jewish Mother - City Minsk". 
Прислана Смиловицким Л. Л., доктором исторических наук, ст. науч. сотрудником Центра по изучению еврейской диаспоры при Тель-Авивском университете.

Read more... )

08 
Фото Воложинского В.Г., 14.10.2013 г.

09 
Фото Воложинского В.Г., 14.10.2013 г. 

10 

Фото Воложинского В.Г., 14.10.2013 г.

Кроме того, здесь же заложена аллея Праведников народов мира. Пока она насчитывает только около десятка деревьев. Со временем здесь будут увековечены имена всех белорусов, которые под страхом смерти спасали людей "не той" национальности. Ежегодно 2 марта здесь проходят поминальные траурные митинги.

11 

Фото Воложинского В.Г., 14.10.2013 г. 

17 ступеней ведут вниз оврага. На обелиске на русском и идиш написано: "…Светлая память на светлые времена пяти тысячам евреев, погибших от рук лютых врагов человечества - фашистско-немецких злодеев. 2.03.1942 г…" 85 тысяч минских евреев, 10 тысяч из местечек, 35 тысяч депортированных из стран Европы было уничтожено в этом овраге.

Союз белорусских еврейских организаций и общин выступают инициаторами проведений Дней памяти Холокоста. В рамках этого мероприятия в Минске проходят "круглые столы", посвященные изучению обстоятельств трагедии белорусских евреев, в которых принимают участие представители различных посольств в Беларуси, Комитет по делам религий и национальностей, ученые, белорусские "Праведники народов мира", преподаватели минских вузов, школьные учителя из ряда регионов страны и др.

Есть в Минске еще памятник жертвам геноцида. На пересечении минских улиц Сухой и Коллекторной (это также территория бывшего еврейского гетто) о происшедшем злодеянии напоминают 3 мемориальных камня. В память о погибших здесь евреях из Бремена, Гамбурга и Дюссельдорфа.


olindom: (Default)
Меня потрясли эти снимки...
Оригинал взят у [livejournal.com profile] grimnir74 в Русская деревня в объективе немецкого солдата с 1942 по 1943 год



Советские крестьянки из деревни Акимовка. Зима 1943 года. Калужская область.

Советские крестьянки из деревни Акимовка. Зима 1943 года. Калужская область.


Всё фотографии, представленные в нашем обзоре, были сделаны немецким фотографом Асмусом Реммерем в период с 1942 по 1943 год в Калужской области. Пейзажи, местные жители и немецкие солдаты на снимках выглядят весьма выразительно, словно и не прошло 70 лет.
Read more... )

olindom: (Default)
Вот за такие мысли мы его , в советские времена, и не изучали, а многие, даже и не слыхали о нем....

МЫСЛЬ БЕРДЯЕВА

Однако, как заметил выдающийся русский философ Николай Бердяев, "свобода есть право на неравенство.

Равенство (если оно понимается шире, чем сугубо формально-юридическое равноправие) и свобода — вещи несовместимые.

По природе своей люди не равны, достичь равенства можно лишь насилием, причём это всегда будет выравнивание "по нижнему уровню".

Уровнять бедного с богатым можно, лишь отняв у богатого его богатство.

Уровнять слабого с сильным можно, лишь отняв у сильного его силу.

Уровнять глупого с умным можно, лишь превратив ум из достоинства в недостаток (вспомните, в СССР фраза "ты что, самый умный?" имела явно выраженный пренебрежительный оттенок).

Общество всеобщего равенства — это общество основанное на насилии бедных, слабых и глупых."
___________________
«Мне пришлось жить в эпоху катастрофическую и для моей Родины, и для всего мира. На моих глазах рушились целые миры и возникали новые. Я мог наблюдать необычайную превратность человеческих судеб. Я видел трансформации, приспособления и измены людей, и это, может быть, было самое тяжелое в жизни. Из испытаний, которые мне пришлось пережить, я вынес веру, что меня хранила Высшая Сила и не допускала погибнуть. Эпохи, столь наполненные событиями и изменениями, принято считать интересными и значительными, но это же эпохи несчастные и страдальческие для отдельных людей, для целых поколений. История не щадит человеческой личности и даже не замечает её. Я пережил три войны, из которых две могут быть названы мировыми, две революции в России, малую и большую, пережил духовный ренессанс начала XX века, потом русский коммунизм, кризис мировой культуры, переворот в Германии, крах Франции и оккупацию её победителями, я пережил изгнание, и изгнанничество мое не кончено. Я мучительно переживал страшную войну против России. И я ещё не знаю, чем окончатся мировые потрясения. Для философа было слишком много событий: я сидел четыре раза в тюрьме, два раза в старом режиме и два раза в новом, был на три года сослан на север, имел процесс, грозивший мне вечным поселением в Сибири, был выслан из своей Родины и, вероятно, закончу свою жизнь в изгнании»[17].
olindom: (Default)
Еврейская княгиня Ольга.
Я читала о своей тезке, но это прекрасная версия!


Если пересекать Израиль с юга на север или с севера на юг, то почти невозможно миновать пригород Хадеры Гиват-Ольга — «Холм Ольги», названный так в честь жены Иехошуа Ханкина. Но если о том, кто такой Иехошуа Ханкин вам расскажет почти каждый израильский школьник, то вот об истории его любви к Ольге, как выяснил недавно автор этих строк, знают очень немногие. А жаль — эту историю следовало был почаще рассказывать юному поколению. Хотя бы для того, чтобы оно знало, что такое любовь и на что бывает способен мужчина ради любимой женщины...
Но начать рассказывать эту историю, пожалуй, придется издалека, с холодного зимнего вечера в российской глубинке начала 1880-х годов, когда дверь городской почты распахнулась и в ее промерзлый зал вошел бравый молодой полковник метра под два ростом.
— Срочно отправьте в Петербург! — бросил он на стол перед телеграфисткой Ольгой Белкинд целую пачку документов.
Ольга приступила к работе. Задание было необычным — еще никогда ей не приходилось отправлять такие длинные тексты, работа шла медленно.
Полковник стоял рядом и нервно барабанил пальцами по столу.
— Слушай, ты! — сказал он. — Неужели ты не можешь передавать побыстрее?!
— Если вы можете быстрее, то садитесь и телеграфируйте вместо меня. И не смейте мне тыкать! — ответила Ольга, взглянув в глаза ночному визитеру.
Видимо, было что-то такое в его взгляде, что заставило полковника, явно не привыкшего к такому отпору, смутиться. То, что он произнес в последующую минуту, было явно неожиданным для него самого.
— Извините за резкость, — сказал он. — Нервы... Да и дело срочное... Кстати, когда вы заканчиваете работу?.. Так поздно?!.. А потом пешком домой, по этому морозу?.. Позвольте, я пришлю за вами пролетку, чтобы загладить вину...

Затем, козырнув, все еще не понимая, что за чертовщина с ним происходит, он направился к двери.
Когда Ольга, окончив смену, вышла из здания почты, полковник топтался возле экипажа. Он не приехал за ней — он просто никуда не уезжал, простояв часа четыре на морозе.
Думается, читатель уже обо всем догадался. Да, это была любовь. Та самая — с первого взгляда, взаимная и неоглядная. Любовь русского офицера и еврейки, подобная той, о которой в свое время рассказал Борис Лавренев в своем замечательном романе «Синее и белое». И так же, как лавреневских Глеба и Мирру, их разделяла пропасть — национальная, религиозная, сословная, идеологическая. Но если у Лавренева Глеб и Мирра еще совсем юны, то эта пара влюбленных находилась по понятиям того времени во вполне зрелом возрасте — обоим было за тридцать.
История не сохранила для нас имени того полковника, но известно, что его звали Сергеем и что он носил титул князя. Ольга тогда жила одна: вся большая семья Белкинд в 1882 году уехала в Палестину, Землю Израиля. Но сама она связывала свое будущее с Россией, с революцией, призванной покончить с самодержавием и установить власть рабочих и крестьян, и потому отказалась ехать вместе с семьей. Работу на телеграфе Ольга совмещала с работой акушерки в больнице: она была одной из выпускниц первого в России официального курса акушерок.
Ее отношения с князем Сергеем развивались стремительно — у них оказалась бездна общих интересов и, прежде всего, любовь к музыке и литературе. Молодой князь готов был бросить вызов своей семье и жениться на Ольге Белкинд. Он готов был уйти в отставку, понимая, что после такого брака уже не станет генералом. Дело оставалось за малым: чтобы они могли обвенчаться, Ольга должна была креститься. И тут выяснилось, что, будучи революционеркой и атеисткой, любя князя всем сердцем, через этот барьер она переступить не могла. Сергей горячился: он уверял, что речь идет о пустой формальности, что он никогда не потребует от жены, чтобы та ходила в церковь, но Ольга все тянула и тянула с ответом... Все, как всегда, разрешилось само собой. Фаня, младшая сестра Ольги, вышедшая замуж за Исраэля (Лелика) Файнберга, забеременела, но беременность протекала необычайно тяжело, да и роды грозили быть нелегкими. Нужна была опытная акушерка, и старый Меир Белкинд написал дочери, что было бы неплохо, если бы та бросила все и приехала в Эрец-Исраэль.

Ханкины

И Ольга приехала. Она уезжала от столь любимой ею русской литературы. От революции. Но самое главное — от своего Сергея, окончательно решив, что им не суждено быть вместе.
Там, в Палестине, бушевали в это время свои страсти. Три семьи выходцев из Российской империи — Ханкины, Белкинды и Файнберги — подняли бунт против произвола чиновников барона Ротшильда, за что и были изгнаны из Ришон ле-Циона. Когда прибыла Ольга, бунтовщики как раз обосновались в Гедере и начали все заново, с «нуля». Но роды у Фани, к счастью, прошли вполне благополучно и все были счастливы. На обрезании новорожденного они и встретились — Иехошуа Ханкин, один из десяти детей Исраэля-Лейба Ханкина, и Ольга Белкинд. Ей было в те дни 35. Ему — 23. Но и лицом, и огромным ростом, и всей своей мужской статью Иехошуа Ханкин так напоминал Ольге ее Сергея!
Видимо, именно в этой схожести и следует искать ответ на вопрос, почему Ольга решила ответить на чувство Иехошуа. Что же касается того, почему Иехошуа Ханкин потерял голову от любви к Ольге, то тут, разумеется, можно рассуждать долго. Любой психоаналитик вам объяснит, что в основе случаев, когда мужчина влюбляется в женщину, которая намного старше его, лежит нереализованное влечение к матери. Эдипов комплекс. Фрейд. Азбука психоанализа.
Да и психологи тут же начинают рассуждать о мужском инфантилизме. Но примеров, когда мужчины без памяти влюблялись в женщин намного старше их, известно предостаточно, причем речь идет отнюдь не только о «роковых женщинах» вроде Галы Дали или Лили Брик. Может, все дело в том, что в любви возраст вообще совершено ни при чем? Но вот только как объяснить это окружающим?!
Разумеется, связь Ольги и Иехошуа вызвала осуждение и пересуды как внутри их семей, так и среди всех еврейских поселенцев, которых тогда и насчитывалось-то всего несколько тысяч. А уж когда Иехошуа Ханкин заявил о своем намерении жениться на Ольге, страсти достигли апофеоза. Но самого Иехошуа все это, похоже, не волновало. Он любил Ольгу и, чтобы казаться более подходящим ей по возрасту, отпустил бороду — она и в самом деле его несколько старила.
Тут нужно еще сказать, что долгое время Иехошуа Ханкин считался самым непутевым из всех Ханкиных. Он нигде не работал, так же, как и его жена, бредил социалистическими идеями. И как он собирался кормить семью, было совершенно непонятно.
Наконец, убежденный социалист Иехоша Ханкин решил в 1890 году заняться не совсем подобающим социалисту делом — бизнесом. Нахватавшись арабского языка, он купил у арабов участок земли между современными Нес-Ционой и Гедерой и собирался с выгодой продать ее протестантским миссионерам. Но тут неожиданно Ольга заявила, что лучше она умрет, чем ее муж будет продавать Землю Израиля христианам. В итоге этот участок земли был продан группе евреев и затем на этом месте был построен город Реховот.

Дом Ханкиных в Гиват-Ольга
С этого момента, собственно говоря, и начинается деятельность Иехошуа Ханкина по «геулат ха-карка» — возвращения в еврейскую собственность земли Эрец-Исраэль. В 1891 году на десятках тысячах выкупленных им гектаров возник другой будущий большой город — Хадера.
Затем он не раз терял все деньги, начинал все заново и снова преуспевал. В 1909 году ему удалось приобрести 12,2 тысяч гектаров в Изреэльской долине, затем последовали другие, еще более грандиозные покупки. В годы Первой мировой войны Ханкин был выслан в Турцию, но, вернувшись, тут же возобновил свою деятельность по покупке земли. Галилея, Хайфский залив, гора Кармель, Иорданская долина, Бейт-Шеан, ха-Шарон, ха-Шфела, значительная часть Негева — все это является сегодня неотъемлемой частью Израиля благодаря именно Иехошуа Ханкину. Суммарно он лично приобрел порядка 60 тысяч гектаров земли, а в 1926 году разработал план приобретения 400 000 га с созданием на них поселений для 200 000 евреев.
Думается, теперь вы понимаете, почему нет в Израиле города, где не было бы улицы имени Ханкина, и о его деятельности вам здесь расскажет почти каждый школьник. Но все эти годы рядом с ним была его Ольга.
Она продолжала работать акушеркой, и не было во всей Палестине места, куда бы она не была готова отправиться, чтобы принять роды. А дороги в то время, надо заметить, были совсем небезопасны (если то, по чему ездили евреи и арабы, можно было вообще назвать дорогами).
И не только из-за террористов. Однажды на Ольгу в пути набросилась стая бродячих собак и сильно ее покусала. Но во всех арабских городах и селах — как мусульманских, так и христианских — Ольга считалась святой. Те огромные связи, которые она обрела в арабской среде благодаря своей профессии, не раз помогали Ханкину заключать крупные сделки.
Но самое главное — все эти годы Иехошуа Ханкин продолжал любить свою Ольгу.
В 1932 году Ханкин загорелся новым проектом — построить на берегу моря возле стремительно развивавшейся Хадеры настоящий дачный поселок. Он был уверен, что выходцы из России, составлявшие большую часть населения города, «клюнут» на этот проект, так как кто-кто, а они-то знают, что такое дача. Но... «не клюнули». На купленном им холме он стал строить дом в одиночку, и однажды привез сюда Ольгу.

Гиват-Ольга сегодня

— Я строю этот дом для тебя, — объяснил он. — Посмотри, какой отсюда открывается чудесный вид на море. Ты будешь сидеть на веранде, смотреть на море и вспоминать прошлое. А может, однажды мы сядем на пароход и поедем в Одессу, а оттуда уже куда угодно, и ты сможешь встретить там своего Сергея... Ты ведь все еще иногда тоскуешь по нему, не так ли?!..
Ольга Ханкина так и не успела въехать в их новый дом — она скончалась в 1942 году. В память о ней Иехошуа Ханкин назвал холм, где собирался провести с любимой остаток дней, Гиват-Ольга.
После смерти жены жизнь для Ханкина потеряла всякий смысл, он стал на глазах угасать. В 1945 году Иехошуа Ханкин скончался, не дожив трех лет до осуществления мечты всей своей жизни — возрождения еврейского государства. Он был похоронен рядом с женой у источника Харод.
Как видите, не такая уж длинная у нас получилась история. Жизнь вообще, если разобраться, очень короткая штука...
olindom: (Default)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] gorky_look в Памятник Батыю, або Березовые индейцы
О чем только наша Кафедра не писала, но вот архитектуру, скульптуру и прочую застывшую в камне и железобетоне музыку незаслуженно обходила стороной, и даже тега соответствующего не придумала. Так что срочно исправляемся. Но сначала немного истории.

Памятник киевскому князю Владимиру, поставленный в столице страны, воюющей с Украиной – это конечно жопа. Но «жопа» в России понятие растяжимое, и растягивается до любого диаметра, так что в него (в понятие, а не в жопу) можно запихнуть все что угодно.

По сути, это инсталляция уровня моста Кадырова в Москве, или изображение хуя на аналогичном мосту в Питере.
Read more... )


olindom: (Default)
Ехали на тройке с бубенцами… хотя нет, ехали мы на мицубиси лансер, вдоль берега моря. А из динамиков лилась «Those Were the Days» в исполнении Мэри Хопкин.

— Да это же наша песня, «Дорогой длинною»! — воскликнул мой спутник, сын моих московских друзей, приехавший отдохнуть на Кипр. — Надо же, и ее у нас американцы украли!

И тут я даже остановил машину.

— Послушай, мой юный друг, — сказал я ему, — ты сказал «наша песня»? Так вот, это песня никогда не была «твоей». Эта песня никогда не была «русской народной». Это не англичане украли эту песню у русских. Это — русские украли эту песню у ее авторов. И хотя ее авторы носили русские фамилии, Россия самым зверским образом уничтожила и авторов, и саму песню, Россия очень постаралась, чтобы эта песня никогда не звучала и была навсегда забыта. И если бы не сэр Пол Маккартни и не Юджин Раскин, ты бы вообще никогда не узнал бы, что существовала такая песня — «Дорогой длинною».

Эта песня появилась на свет в год смерти Ленина, в 1924 году. Русский композитор Борис Фомин написал музыку для романса, а русский поэт Константин Подревский написал для романса слова. Что говоришь? Никогда не слышал про такого композитора и такого поэта? Не удивительно, они ненадолго пережили свою песню.

Песня была убита в 1929 году, она стала очень популярной среди русских эмигрантов, а потому в Советской России была объявлена «белогвардейской», и за ее исполнение можно было отправится прямиком в лагеря.

Константин Подревский был убит годом позже, в 1930 году. Он имел неосторожность опоздать со сдачей декларации о доходах фининспектору, и Советская Россия в наказание без суда конфисковала все его имущество. Поэт угодил в больницу, откуда уже не вышел.

Судьба композитора Бориса Фомина была более «счастливой», если это, конечно, можно назвать «счастьем». Писать романсы ему больше не позволяли. В 37 году он закономерно отправился в тюрьму, но попал в число тех немногих счастливчиков, которые были освобождены после ареста Ежова. Забытый всеми, с подорванным здоровьем, он умер в 1948 году и сейчас почти всё, что было им написано — сотни музыкальных произведений, считаются утраченными.







Вот так Советская Россия «отблагодарила» авторов песни. А сама песня была вычеркнута из жизни. Будучи под запретом в течение десятилетий, она оказалась напрочь забытой.

Но за границей, в среде русской эмиграции, она продолжала жить. И если бы не сын русских эмигрантов, англичанин Юджин Раскин, ты никогда бы не узнал о ее существовании, мой юный друг. В семье Раскина эту песню любили и пели. Юджин написал для нее английский текст «Those Were the Days» и слегка переписал музыку, адаптировав ее под ритмику английского языка.

Раскин выступал с «Those Were the Days» в лондонском клубе «Blue Angel», где его услышал Пол Маккартни, который тогда еще не был сэром. Маккартни взял эту песню для своего первого продюсерского проекта, и в исполнении валлийской певицы Мэри Хопкин она взлетела на вершины топ парадов по всему миру.

И вот лишь тогда, кто-то из советских музыкально-партийный функционеров опомнился. Да это же «наша», «российская» песня. Англичане украли ее у нас!

Тебе, мой юный друг кажется, что эта песня существовала всегда и советские люди пели ее испокон веков? Так узнай же, что советские люди впервые услышали ее только в 1968 году, когда она одновременно, как по мановению волшебной палочки появилась в репертуаре советских звезд: Эдуарда Хиля, Эдиты Пьехи, Клавдии Шульженко, Людмилы Зыкиной.

И вот ведь знаешь, какое дело. Указать авторов песни — это значило бы вызвать к ним интерес и тогда бы всплыла бы вся эта неприглядная история с расправой над авторами и над песней. А потому Советская Россия просто украла эту песню у авторов, объявив ее русской народной и «цыганской». Нет, специалисты-то и поклонники Вертинского, те, наверное, знали, но большая часть русского народа узнала о том, что у песни есть авторы только с началом «перестройки».

Да и вот еще, что мой юный друг. Поскольку «наша русская песня» попала в Россию из Англии, то исполнители даже не подозревают, что поют теперь «Дорогой длинною» в России не на оригинальный вариант мелодии, который написал сам Фомин, а на «английский вариант», который был переработан Раскиным.

Отличия, как говорится, не бросаются в глаза, но тем не менее их услышит даже человек без абсолютного музыкального слуха.


olindom: (Default)
16.03.2016

В 1892 году, когда в Санкт-Петербурге бушевала холера, из Парижа пришло письмо, в котором младший библиотекарь Пастеровского института Владимир Хавкин предлагал безвозмездно отправить на родину спасительную вакцину. Об открытии ученика Мечникова трубила вся Европа, но Россия дар принимать отказалась – ввиду прошлой революционной деятельности молодого ученого. Зато вакцину одобрила Великобритания, отправив Хавкина спасать погибающую от холеры Индию. Здесь он вскоре первым в мире изобрел и лекарство от чумы.
Осенью 1889 года старший библиотекарь Пастеровского института в Париже беседовал в своем кабинете с прибывшим из России молодым человеком в потрепанной одежде. Объясняя ему обязанности по уходу за книгами, за которые полагалось мизерное жалование, он все размышлял, что связывает его нового подчиненного с достопочтенным доктором Мечниковым.
Должность младшего библиотекаря – вот единственное, чего смог добиться Илья Ильич Мечников для своего ученика Владимира Хавкина, приехавшего по его приглашению из Одессы в Париж. Но ни маленькая должность, ни ничтожные доходы не пугали Хавкина. Ведь теперь он имел возможность работать во всемирно известном Пастеровском институте! Именно здесь молодой человек уже через два года изобретет вакцину, спасшую миллионы жизней.

Родился Владимир Хавкин в Одессе 15 марта 1860 года в семье учителя Казенного еврейского училища Арона Хавкина и Розалии Дувид-Айзиковны Ландсбер, отец которой преподавал древнееврейский язык тут же, в училище. В семье, чтящей традиции предков, мальчик был наречен Мордехаем-Вольфом.
Отучившись в хедере и гимназии, в 1879 году он успешно поступил в Новороссийский университет в Одессе, где преподавал и микробиолог Илья Ильич Мечников. Под его влиянием Владимир увлёкся биологией, проявив уже ко второму курсу большие способности. Правда, наравне с наукой Хавкин вошел и в группу свободомыслящих студентов, что не заставило долго ждать появления на него досье в соответствующих органах. Досье пухло на глазах, как крепла и связь между Хавкиным и «народовольцами», вскоре устроившими взрыв, убивший императора Александра II.
Погромы, начавшиеся в связи с пущенным слухом о причастности евреев к убийству царя, докатились в скором времени и до Одессы. Погромщики ходили по улицам с ломами и топорами, грабили и разоряли жилища евреев. «Одесский вестник» так описывал события: «На Успенской улице толпа с криком ворвалась в бакалейный магазин еврея. Через десять минут в квартире и магазине ничего не осталось в целости: мебель разбита, улицы покрылись густым слоем пуха… Из окна разрушенной квартиры выскочил мальчик со скрипкой в руках, которую отобрали, разбив вдребезги о камень. Наблюдающая толпа, двадцать процентов которой составляли прилично одетые люди, хохотала, созерцая происходящее… Генерал и другие военные пробовали увещевать толпу, но это не помогло». Видя нежелание властей вмешиваться в происходящее, в городе и в университете начали формироваться отряды самообороны, в рядах которых, наперерез погромщикам, шел и Хавкин. «На Рыбной и Резничной полиция и юнкера арестовали более 150 человек. Были раненые», – сообщила затем одесская газета. Среди них был и Хавкин, которого жандармы обвинили в организации вооруженного нападения на погромщиков. Но не набрав должной доказательственной базы, из тюрьмы Хавкина выпустили.

Когда-то бывший попечитель Одесского округа хирург Николай Пирогов сказал: «Университет – лучший барометр общества», поэтому неудивительно, что число арестов среди студентов стало ощутимо расти. Чуть ли не ежедневно полиция выхватывала из среды молодежи новых жертв, отправляя их на каторгу. Многие профессора, как могли, пытались помочь своим студентам, защитить их, чем вызывали гнев и на себя. Не выдержав травли, часть профессуры во главе с Мечниковым решила покинуть университет. Узнав об этом, студенты направили ректору письмо: «Милостивый государь Семен Петрович, после года Вашего управления университетом дела его, направляемые Вашей рукой, приняли такой оборот, при котором профессора, составляющие гордость университета, вынуждены оставить его. Всех нас… глубоко поразило решение Преображенского, Посникова, Мечникова и Гамбарова уйти из университета… Ваше управление вредно университету, поэтому мы ждем от Вас, что для предотвращения такого большого несчастья, как потеря лучших профессоров, Вы откажетесь от дальнейшей ректорской деятельности…» Сочиняли письмо многие, а вот подписали лишь некоторые. Среди них был и Владимир Хавкин, немедленно исключенный из университета, который через неделю, весной 1882 года, покинул и Илья Ильич Мечников.

Пути учителя и ученика, как говорилось выше, пересекутся в Пастеровском институте в Париже. К тому моменту Хавкин все же получил звание кандидата наук в родном университете, закончив его как «стороннее лицо». Многие его работы по зоологии публиковались на страницах мировых научных изданий. Но как еврей он не имел возможности заниматься научной работой в российском университете. Университетское руководство милостиво предложило ему принять православие, однако Хавкин отказался не раздумывая, отправившись по приглашению Мечникова в Швейцарию в Лозаннский университет, а затем и во Францию.
Главным направлением работ Хавкина являлась защита человеческого организма от инфекционных болезней с помощью сывороток и вакцин. Причем на первоначальном этапе все опыты проводились ночью, так как днем он работал в должности младшего библиотекаря. Со временем результаты его опытов в борьбе с холерой были замечены руководством института, и вскоре Владимир Хавкин полностью сосредоточился на работе в лаборатории. В 1892 году он втайне от всех создал первую эффективную вакцину против холеры. Чтобы доказать ее безопасность для человека, испытал на себе. Убедившись в ее надежности и безопасности, он испробовал ее и на четверых своих товарищах-«народовольцах», укрывавшихся в Париже от преследований царской охранки. Его доклад о найденном противодействии смертоносной болезни был опубликован во всех газетах, и скромный научный сотрудник, вчерашний библиотекарь, вмиг стал знаменитостью.
Создание вакцины совпало с бушевавшей в тот период в России эпидемией холеры. Хавкин предложил безвозмездно передать вакцину на родину, чтобы прервать эпидемию. Но предложение было отвергнуто. Причины до сих пор доподлинно неизвестны, есть мнения, что отказу способствовали и мятежная деятельность Хавкина в России, и его происхождение. По какой бы из них ни последовал отказ, но возможностью спасти сотни тысяч человек, погибших от эпидемии, просто-напросто пренебрегли. Правда, и в Европе, где также были отмечены очаги эпидемии, не доверяли «неизвестному ученому» и отказались от его вакцины. А вот власти Великобритании, быстро смекнув, какое значение имеет открытие Хавкина, разрешили ему испытать вакцину в своей колонии – Индии, которая в то время была почти парализована холерой. Прибыв туда в начале 1893 года, Хавкин за два года наладил производство вакцины и лично вакцинировал десятки тысяч человек. Правда, поначалу вакцинация встречала активное сопротивление у местного населения, и не раз в Хавкина летели камни недоверчивых индийцев.

В ходе вакцинации населения Индии Хавкин столкнулся и с эпидемией чумы, поразившей в 1896 году Бомбей. Стоит отметить, что первым описавшим чуму был еще греческий историк Фукидид, очевидец эпидемии, поразившей Афины в 431–404 гг. до н.э., однако вплоть до 1896 года болезнь все еще не умели ни останавливать, ни лечить. Немедленно отправившись на зараженные территории, Хавкин в кратчайшие сроки создал эффективную противочумную вакцину, снова сначала доказав её безопасность на себе. В течение следующих нескольких лет он также сам привил и все население Индии. Начав свой путь в Бомбее, противочумная вакцина Хавкина получила распространение во всем мире. И за последующие сорок лет были привиты более 35 миллионов человек.
Вернувшись в Европу, Хавкин посвятил себя борьбе за права евреев, став впоследствии и членом центрального комитета Всемирного еврейского союза. Последние годы жизни Мордехай-Вольф Хавкин – победитель холеры и чумы – провел в обращении к Б-гу и соблюдении заповедей иудаизма, скончавшись 28 октября 1930 года. Однажды он сказал: «Всегда, что бы я ни делал, я понимал, что бремя ответственности, которую несёт мой народ, постоянно лежит и на моих плечах. Эта мысль была моей путеводной звездой в течение всей жизни». Более чем достойно неся это бремя, он стал не только гордостью еврейского народа, но и спасителем миллионов жизней всех народов, населяющих землю.

Алексей Викторов
http://www.jewish.ru/history/facts/2016/03/news994333067.php
olindom: (Default)

Советская власть создавала для киношников тепличные условия. Я как-то сказал, а Ролан Быков этот афоризм растиражировал, что люди сегодня расчесывают комариные укусы и выдают их за фронтовые раны.
— Вы как-то обмолвились, что хороший фильм должен быть многослоен, дабы каждый зритель мог взять в нем со своей полочки то, что ему более всего необходимо. Вы и в «Комиссаре» ставили перед собой такую цель?
— Да. Мне кажется, этот фильм, как бы выстроенный на истории еврейской семьи, не только о ней. Он о многом, но в основном о любви к женщине, к человеку вообще, к своему дому. Ведь в мире идет тотальное разрушение института семьи. У меня три внучки, и я постоянно думаю, что будет с ними. Мы не знаем, как им помочь, не имеем права ставить барьеры перед их поступками, желаниями — они живут по новой схеме. Но я традиционалист — проповедник привычного образа семьи.
«Я ПРОСИЛ РОЛАНА БЫКОВА: «НЕ УМИРАЙ!». ОН ПООБЕЩАЛ, НО СЛОВА НЕ СДЕРЖАЛ»
— На Западе вашу картину воспринимают прежде всего как антивоенную...
— Она такая и есть. У нас в жизни и искусстве было несколько «священных коров». Одна из них — гражданская война. Сколько песен о ней пели, даже балеты танцевали... Мы до сих пор упиваемся «Белым солнцем пустыни», где мусульманин отстреливает людей, как мух, не задаваясь мыслью, что в основе всего этого — глубочайшая безнравственность. И сегодня мир не знает, как расхлебать кашу, им же заваренную. Поэтому во мне зрел протест против героизации гражданской войны и войны вообще. Хотелось сказать и о любви к своей земле. Знаете, солнечный, ясный день на берегу роскошного синего или зеленого моря очень просто полюбить. А я обожаю серое дождливое небо, моросящий дождь и эти убогие хаты, где живут теплые люди.
— Выбирая этот сюжет, вы должны были понимать, что он не может пройти. На что рассчитывали?
— Да уж, какая еврейская тема в 1966 году! Это нынче она стала конвертируемым товаром. Так, американец Норман Джуисон снял в 1971 году мюзикл «Скрипач на крыше», и там герой такой сексапильный еврей двухметрового роста, 32 белоснежных зуба во рту... Полная чушь и бред.
...Даже сейчас, опрокидывая память и возвращаясь к «Комиссару», думаю: «Какого черта я с этим связался? Сделал бы 10 картин, прожил бы несколько хороших фильмов».
Этот сценарий изначально был непроходной. Представьте, сколько разных инстанций, включая и ЦК КПСС, портили мне жизнь. И везде говорили: «Ты хороший мужик, зачем тебе сдались эти евреи?». А ведь я тогда приготовился к другой картине и безумно жалею, что она не состоялась. Там было два героя, на эти роли уже и актеров подобрали — Николая Черкасова и Бориса Чиркова. Но однажды приятельница моих родственников сказала, что вчера читала рассказ «В городе Бердычеве» Гроссмана и очень по-своему, перевирая, пересказала его сюжет. На следующий день в библиотеке Союза кинематографистов я взял его — там было всего-то семь страничек...
Нонну Мордюкову Британская энциклопедия назвала одной из 10 лучших актрис в мире именно за фильм «Комиссар»
Я страшный самоед и умучивал своих сотрудников до слез: мне мало что нравилось в фильме. Кроме непроходного сценария, была масса других нерешаемых проблем. Например, нужно было набрать еврейских детей. А как это сделать? Дать объявление в газетах и на радио? Но попробуй-ка в 1966 году написать: «еврейские дети»!
Мы приехали в Одессу, где были размещены объявления о наборе, и начали смотреть претендентов. Навалом пошли одесские мамы со своими детьми, потом эти мамы пошли в гостиницу, говоря примерно следующее: «Ну хорошо, вам не нравится мой ребенок. А как вам я?». Затем музыка. Кинулись — нет еврейской (как, кстати, и китайской), все размагничено. Вскоре Краснознаменный ансамбль вновь разучивал «Интернационал» на китайском языке, так как мы на время помирились с КНР. А вот с евреями — нет.
— Как вы подбирали актеров?
— Вначале у нас были другие варианты. Фамилий называть не буду — эти люди по разным причинам отказались от ролей в моем фильме (хотя потом снимались где только можно). Но когда я писал сценарий, в моем представлении сразу были только Нонна Мордюкова и Ролан Быков. Ролана уже нет, но в моем фильме остался его герой: маленький, плешивенький, такой незащищенный. Это просто уникальный актер, неимоверного таланта! Но для меня еще очень важно единомыслие с артистом. Знаете, я каждый день мысленно разговариваю с ним. Мы ведь вдвоем затеяли новую работу и были на пороге дня, когда должны были сказать: «Мотор!». Я очень просил его не умирать. Он пообещал, но слова не сдержал...
В роли комиссара Вавиловой я не видел никакой другой актрисы, кроме Нонны Мордюковой, хотя понимал всю сложность работы с ней. Ее, кстати, Британская энциклопедия назвала одной из 10 лучших актрис ХХ века именно за роль в «Комиссаре». И первое время зрителям казалось, что главные в фильме — Мордюкова, с ее могучим талантом, Быков, с его актерской универсальностью. И только где-то из-за кулис выглядывает некое очаровательное существо. Но если вы сегодня пересмотрите картину, то заметите: произошло феноменальное смещение акцентов. Сегодня Рая Недашковская как бы отодвинула всех и стала главной героиней. И получился фильм о материнстве и любви.
«МНЕ ГОВОРИЛИ, ЧТО НУЖНО ПЕРЕДЕЛАТЬ ЕВРЕЕВ НА ТАТАР»
— Как вы отыскали Раису Недашковскую?
— Я не мог найти актрису на роль Марии, жены Магазаника-Быкова. Та, которая была выбрана, мне не нравилась. И вот я проезжаю через Одессу, и мой приятель Георгий Юнгвальд-Хилькевич, работавший на местной киностудии, говорит: «Я сейчас снимаю одну картину. Хочу тебе показать, посоветоваться». Я посмотрел материал. Мне он не понравился, но я всегда стараюсь понять, что можно сделать. И мы с Жорой довольно конструктивно поговорили. Мне там ужасно не понравилась актриса: рыжие волосы, в каком-то шлеме, на мотоцикле — она мне показалась фальшивой. Это и была Раиса Недашковская.
Мы назначили друг другу свидание в гостинице. Спустились в ресторан, и, я помню, что публика смотрела только в сторону Недашковской. А один из посетителей все время сверлил меня ненавидящим взглядом и мешал нашему разговору. Я присмотрелся — это был ныне покойный Фрунзик Мкртчян. По этому поводу я, конечно, претерпел много волнений. В общем, мы с Раей улетели в Каменец-Подольский, сделали там фотопробы, и я позвонил в Москву директору студии: «Я заменю актрису!». В то время сделать это было практически невозможно — такое сходило с рук разве что Бондарчуку, Пырьеву или Ромму. Тем не менее Недашковская вошла в эту очень сложную группу, которая сначала ее не приняла, а потом нежно полюбила. «Сегодня Рая Недашковская как бы отодвинула всех и стала главной героиней фильма»
— Почему вы называете группу сложной?
— Потому что постановочная группа у меня была с бору по сосенке. В принципе, фильм невозможно снять, не собрав ее «под себя», но мне это сделать не дали. Группу сформировали в ялтинском филиале киностудии Горького, куда ссылали проштрафившихся, как на рудники. И началась тотальная пьянка и прочие прелести.
— Что для вас было самым сложным в съемках?
— Одна из самых трудно решаемых сцен — с табуном лошадей. На место съемок под Херсон сначала выехали конники вместе с дрессировщиком, который имел покадровый план того, что ему нужно сделать. Но когда мы прибыли следом, выяснилось, что всадники пьяные, лошади раскованные, а дрессировщик вообще до места не доехал — запил по дороге. Там был настоящий ад: запредельная жара, в заболоченных местах, где мы снимали, нас сжирали комары. Меня лягнула лошадь, поврежденная нога почернела, и я передвигался на костылях. Остановиться и заняться травмой было невозможно, хотя меня пугали гангреной.
А еще я пообещал Мордюковой обязательно снять сабельную атаку, и она тренировалась на лошади, каждый день спрашивая меня: «Ну когда?». — «Не сегодня, потом». И в последний съемочный день я развел руками: «Мы не будем это снимать».
Не передать обстановку, в которой мы работали. Картину тормозили, приезжали бесконечные комиссии. Грозные телеграммы из центра, еще не дойдя до меня, становились известны всей группе. Попробуй-ка после этого собери и мобилизуй сотрудников, которые считают тебя крейзи. Но мы играли в эту игру — съемки фильма — очень искренне, и люди преображались прямо на глазах: вчерашние алкаши с ялтинской студии протрезвели и стали первыми помощниками. Наблюдать это человеческое пробуждение было для меня ни с чем не сравнимым счастьем. Потом появился пьяница-замдиректора — капитан КГБ в отставке. Это единственный человек, которого я не позвал на премьеру. Он мне сам позвонил и спросил: «Ну, вышла наконец наша картина?». Я положил трубку — не мог преодолеть чувство брезгливости.
— В конце фильма есть сцена, когда евреев гонят на смерть.
— Это было впервые в кинематографе, намного раньше, чем у Спилберга. У меня есть давняя статья из газеты «Таймс», в которой сказано, что Спилберг великолепно скопировал два красных цветовых пятна из фильма Аскольдова «Комиссар». Это правда. «Проход обреченных», как мы его называли, не был выписан в сценарии, он был закамуфлирован. Мы приехали в замечательный украинский городок Каменец-Подольский и узнали, что местная еврейская община очень обижена, так как хулиганы сожгли синагогу.
Ни один еврей не захотел принять участие в нашей съемке (никто из них просто не верил, что такой фильм можно снять в нашей стране). Что делать?
Я посылаю телеграмму секретарю ЦК Украины Скабе (помню дословно): «Товарищ Скаба, мы снимаем фильм о революции и хотим показать не только страдания простых людей, но и как еврейская беднота примыкала к восставшему русскому народу. Помогите нам!». Сверху поступило распоряжение организовать массовку: «Выделить для съемок «Комиссара» по два еврея с фабрики, завода, кожкомбината», — но собранные люди все равно не хотели ничего делать. И тогда перед ними выступила Нонна Викторовна Мордюкова: «Товарищи евреи! Как вам не стыдно? Мы снимем очень хорошую картину, и она обязательно выйдет!».
После чего мы сняли этот фрагмент, и он преследовал нас 21 год. Из-за него, по сути, фильм и пострадал. Когда работа была завершена, мне на разных этапах приемки было предложено бесчисленное количество поправок, и главная — убрать сцену «прохода обреченных». Говорили даже, что нужно переделать евреев на татар. Я не сделал ни одной поправки, потому что прекрасно понимал: сделав хотя бы одну, вынужден буду сделать вторую, третью, четвертую... И картина умрет.

«С ГОРБАЧЕВЫМ МЫ ХВАТАЛИ ДРУГ ДРУГА ЗА ГРУДКИ»
— Кто именно вас преследовал? Партийные боссы или КГБ?
— В Комитет госбезопасности меня никто не вызывал. А вот с партийными вождями общаться приходилось, вплоть до Генерального секретаря Михаила Горбачева, с которым мы хватали друг друга за грудки. Я ему объяснял, что такое пролетарский интернационализм и что такое Карабах, а он мне говорил: «Нет, ты ничего не понимаешь!». Как раз я-то понимаю... Но мою картину убили коллеги, а не власть. Если бы в искусстве была солидарность, никто бы нас не убивал. Да, щипали бы, трепали бы, но серьезно покалеченных судеб могло и не быть. Увы, ушла профессиональная солидарность, которая спасала русский кинематограф в 20-е, в очень трудные 30-е годы и даже в безнадежные 40-е. А вот когда стали вкусно жить — как у Райкина в интермедии про дефицит, который не для всех, — они про все забыли.
У великого Гроссмана, которого я боготворю, есть фраза: «Умирая, в бреду он воскликнул: «Меня задушили в подворотне». Эту картину задушили в подворотне — тогда ее никто так и не увидел.
— Другими словами, положили на полку?
— «Комиссара» показывали один-единственный раз в сентябре 1967 года на студии Горького, где ее смотрели под свист и улюлюканье. И такого публичного провала не было со времен, извините за сравнение, «Эрнани» Гюго и чеховской «Чайки». После просмотра люди «текли» мимо меня. На следующий день три четверти студийных работников, в том числе и почему-то поголовно все евреи, перестали со мной здороваться.
Я тогда многого не понимал и некоторые ребусы до сих пор не могу расшифровать. Для меня загадка, почему люди из моего профессионального цеха, тогда пришедшие на просмотр, — например, Элем Климов, Андрей Смирнов и прочие — или промолчали, или 20 лет обгаживали картину. Так, несколько лет назад в Берлин приезжала группа кинематографистов «Мосфильма». Показывали и «Дневник его жены», в котором Смирнов как бы играл как бы Бунина. И он выступал и, изгаляясь, сказал: «Я был членом жюри Берлинского кинофестиваля, когда Аскольдов привез туда свою картину «Комиссар». Знаете, как ей дали приз? А я вам скажу. Я купил водки, привез икры, напоил все жюри и выпросил для него приз». И ни один человек в зале не встал и не сказал: «Как вам не стыдно, господин Смирнов!».
Я не лез в карман и не доставал свидетельство, что на том фестивале картина получила не один, а — беспрецедентно! — четыре приза. Более того, один член жюри потребовал присудить за нее не «Золотого медведя», а Гран-при... Но Смирнов встал и от имени Союза кинематографистов попросил вообще ничего не давать.
В свое время «Комиссар» также был выдвинут на «Нику» в 11 номинациях. Я счастлив, что «Нику» получила Рая Недашковская, но вот режиссеру и автору сценария не дали. Да я и не пошел на церемонию, так как знал, что там будут такие расклады.
Помню, мы были на кинофестивале в Японии, и на следующий день после показа нашего «Комиссара» ехали в метро. Казалось бы, какое дело японцам до Недашковской? Но в каждом вагоне метро висели ее огромные портреты — метр на полтора. Сидели аккуратненькие японцы в галстуках и переводили взгляд с портрета на живую Недашковскую. Выходим на перрон, на котором собралось человек 100, — и все поглядывают на нее.
«КОМИССАР» — ЕДИНСТВЕННАЯ СОВЕТСКАЯ КАРТИНА, КОТОРАЯ ПРОШЛА В ШИРОКОМ ПРОКАТЕ В АМЕРИКЕ»
— У них, наверное, звезды так просто в метро не ездят... Что до коллег, может, они не могут вам простить того, что ваша картина имеет прекрасную репутацию на Западе?
— Это единственная советская картина, которая была в широком американском прокате, — она прошла в 126 городах Америки. А в Сингапуре и на Тайване наш «Комиссар» вообще был первой показанной там советской картиной. В Республике Корея, когда я прилетел на показ фильма, меня в аэропорту сопровождало несколько десятков полицейских, потому что я оказался первым гражданином СССР, ступившим на ее землю. Наш фильм награжден призом киноорганизации «Интерфильм» всемирного Союза церквей, который для меня главный среди всех наград. А ведь я снимал «Комиссара», когда у меня в кармане был партбилет, снимал с убеждением, что это фильм о религиозной толерантности.
Если помните, на площади, глядя «друг другу в глаза», стояли костел, православный храм и синагога. И Мордюкова-Вавилова с новорожденным ребенком идет из православного храма, встречается с ксендзом и входит в синагогу. Все это решено прекрасной музыкальной симфонией с переплетением национальных тем Альфреда Шнитке. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, я узнаю, что избран почетным членом «Интерфильма». Таких людей в мире всего трое: им за 90, мне еще пока нет.
— Вы не единственный советский режиссер, картину которого положили «на полку». Но над вами, кажется, даже был суд?
— Да. Но сначала меня уволили с работы. Кстати, в моей трудовой книжке до сих пор жирная синяя печать — уволен по статье «профнепригодность». А потом я получил повестку в суд. Меня обвинили в том, что я совершил хищение государственных средств в особо крупных размерах, сняв такой фильм. Разбирательства затянулись на четыре года, полных нервотрепок и абсурда. Увы, в так называемом Союзе кинематографистов это никого не интересовало. Я потом лет 10 не ходил в Дом кино — мне там было некомфортно, хотя я член оргкомитета Союза, то есть один из тех, кто создавал его.
Исключая меня из партии, член Политбюро, первый секретарь Московского горкома партии и очень мрачный человек Гришин сказал, обращаясь к начальнику московской милиции: «Он не работает!». А тогда как раз вышел указ о тунеядцах. Я говорю: «Но мне не дают работать по специальности». — «Пойдете дворником!». Но мне не хотелось мести мостовые, и не потому, что это унизительная работа. Я на всю жизнь запомнил, как моя бабушка Пелагея Ивановна, которая работала ночной уборщицей трамваев в Москве, однажды ночью нашла три рубля — это был для нас самый счастливый день.
В общем, я понял, что дело серьезное и из Москвы надо уезжать. Жена собрала мне какие-то вещи, и я уехал в Татарию, где строился завод «КамАЗ». Там я работал в бригаде плотников-бетонщиков Героя Cоцтруда Бориса Наволоцкого, узнал жизнь и с этой стороны. И так получилось, что я со своим товарищем снял два документальных фильма. Но как только всплыла моя причастность к ним, оба бесследно исчезли. Мне очень жаль, потому что, хотя они документальные, но сняты по законам игрового кино. Я снимал про завод, но при этом не забыл и про Цветаеву, могила которой рядом, в Елабуге. Теперь я понимаю, как это безрассудно было тогда, в 1974 году...
— А как произошло возвращение «блудного сына»?
— Потом я работал худруком концертного зала «Россия», занимался постановками программ Аллы Пугачевой. У меня сохранились фотографии, на которых вы ее не узнаете. Это были первые шаги певицы и, в общем-то, важный кусок моей жизни. Я также вывел на московскую сцену Валерия Леонтьева в спектакле на музыку Раймонда Паулса «Святая к музыке любовь». Его сняли на пленку и крутили по ТВ. Сейчас запись изрезали на куски и иногда показывают отдельными номерами. Потом делал спектакль «Завещание», который очень люблю. Это как будто о моей маме. Все уничтожено, нет даже фонограммы.

«РЫДАЮЩИЙ МОНТАЖЕР СКАЗАЛ, ЧТО НАШУ КАРТИНУ ЖГУТ»
— Это правда, что вы писали письма секретарю ЦК КПСС Суслову?
— Все время. Поверьте, это были не слезливые послания. Меня принимали разные люди и вразумляли: мол, смирись, другого решения не будет. А потом как-то вечером мне позвонил рыдающий монтажер и сказал, что жгут нашу картину. Бежать на студию? Бесполезно! Я позвонил помощнику Суслова и говорю: «Была уже страна, где жгли книги. Мы докатились до того, что у нас жгут фильмы». — «Пишите Михаилу Андреевичу».
Я всю ночь писал письмо, утром передал этому помощнику — Петру Гавриловичу Степанову, светлая память ему. И тогда возле власти были разные люди. Он спустился к первому, главному подъезду ЦК, что ему не полагалось, взял у меня это письмо и сказал: «Позвоните через час». Суслов наложил резолюцию: «Товарищу Романову (председателю Госкино). Прекратите безобразия с Аскольдовым!». Поэтому наша картина не вся, а частями сохранилась...
— К кому вы еще обращались, кроме «серого кардинала» Суслова?
— Я не терял надежды на то, что можно что-то доказать и чего-то добиться. Когда к власти пришел Андропов, судя по всему, человек достаточно просвещенный, я ему написал очень серьезное письмо, на которое была весьма благожелательная реакция. Но Андропов умер, и все завертелось в обратную сторону. Пришел Горбачев, я написал ему очень прочувствованное письмо — мы же с Михаилом Сергеевичем в молодые годы пересекались: когда я учился в Московском университете, в военных лагерях мы лежали за одним пулеметом. Но результат был обратный тому, на который я рассчитывал, — у меня начались очень серьезные неприятности.
Потом к власти в Москве пришел Ельцин, которому я также написал. И Борис Николаевич второй раз исключил меня из партии за еврейскую картину с формулировкой: «За нарушение ленинских норм жизни». Это произошло 20 ноября 1986 года. Я предвидел такой поворот событий и на это бюро не ходил, а написал письмо, что «я вашей партии неподсуден, верю только в свою правоту, в то, что эта картина, которая говорит о деформации межнациональных отношений, необходима нашему государству, народу и партии». Но было открыто новое уголовное дело по старым обвинениям.
Через несколько лет в киноэнциклопедии написали: «Повторное исключение из партии относится к области легенд, которые сам режиссер не спешил ни подтвердить, ни опровергнуть». Но ведь только перед августом 1991-го я получил из Генеральной прокуратуры бумажку, где говорилось, что, оказывается, я не был виноват и за отсутствием состава преступления все уголовные дела против меня закрыты...
— Как же удалось пробить эту глухую стену?
— Наступил 1987 год. Шел Московский международный кинофестиваль, на который прилетели такие звезды, как Де Сантис, Ванесса Редгрейв, Стенли Крамер, Габриель Гарсиа Маркес, председателем жюри был Роберт Де Ниро. И вдруг я случайно узнаю, что в Союзе кинематографистов будет пресс-конференция. Думаю: «Пойду и, наконец, все им расскажу». Обычно жена меня отговаривала, так как у меня не было картины — главного доказательства. Но тут выяснилось, что фильм все-таки есть, хоть и в отрывках...
Эта пресс-конференция была закрытым мероприятием, но милиционер на входе почему-то не спросил у меня приглашения, и я беспрепятственно вошел в зал, где царила атмосфера вселенской радости и веселья: софиты, телевидение, распивание напитков... Все эти люди уже съездили в Америку, Западную Европу, уже Элем Климов устроил свою ретроспективу в Париже, Лондоне и еще где-то.
Я сел на какой-то телевизионный реквизит, задремал под этими софитами и вдруг слышу, какой-то иностранный журналист задает вопрос: «Скажите, господин Климов, все ли «полочные» картины уже выпущены на экран?».
Вы, наверное, знаете, что существовала так называемая конфликтная комиссия, которая якобы просматривала все запрещенные картины, решая их судьбу. Все это была чистая фикция. Сверху было сказано: «Надо выпустить весь этот мусор». Поэтому собрали определенных людей, которые автоматически подписывали бумажки.
Когда я услышал, как Климов уверяет журналиста, что с порочной практикой покончено и так далее и тому подобное, меня переклинило. Я встал и по ногам пошел к президиуму. До сих пор помню, как белели лица секретарей Союза. «Элем, — говорю Климову, — дайте мне слово». А в это время выступала дама, потом оказалось, что это Ванесса Редгрейв. Ну откуда мне было ее знать? Плохо соображая, я тянул у нее из рук микрофон, а она не отдавала: мол, ее очередь говорить... Есть кадры, снятые в этот момент, — они вошли в немецкий фильм, посвященный «Комиссару».
А потом я толкнул спич, что-то типа того, что 20 лет назад я честно снял картину о боли человеческой, о толерантности. В фильме снимались большие актеры. Я хочу, чтобы сегодня ее посмотрели и сказали, чего она стоит. А Климов мне шепчет: «Ну, вы знаете, что Горбачев против вашей картины и сказал, что она никогда не выйдет». Я не люблю нецензурную лексику, но откуда-то выскочило: «А мне на вашего Горбачева...». На следующий день Горбачев принимал Маркеса, и тот сказал, как мне передали, что от имени Де Ниро, Де Сантиса и всей этой компании требуем показать фильм Аскольдова.
В Доме кино, где меня исключали из партии, появилось объявление в половину тетрадочной странички: «Завтра состоится в Белом зале показ...». Я очень расстроился из-за подобного объявления, но старый кинематографический «волк» Владимир Марон, директор фильмов, подозвал меня к себе и загадочно сказал: «Это очень хорошо, что такое маленькое объявление, которое как бы никто не читает. Увидишь, завтра здесь будет вся Москва!». Я даже позвонил Рае Недашковской в Киев: «Немедленно приезжай!», и она примчалась.
Выступил я 9 июля, а 11-го показали картину «Комиссар» — без перевода, кусками. Мне трудно объяснить, что было! В общем, это стало центральным событием кинофестиваля, о показе написали все газеты мира. Например, 13 июля вышла очень объективная статья в «Нью-Йорк таймс». Дальше все происходило, как в сказке, — уже во время последовавшей за просмотром пресс-конференции пришла телефонограмма: «Есть разрешение. Картина «Комиссар» выйдет в прокат».
Но даже тогда, в 1987 году, когда картину разрешили «снять с полки», наши «революционеры» из Союза кинематографистов Климов и Смирнов требовали вырезать фрагмент холокоста. Проката фильма так и не было, в телеэфире его почти не увидишь...
— Вы сейчас работаете в Германии. Как вам там живется?
— Никто из наших кинематографистов на Западе не прижился. Это очень жестокий и очень чужой нам мир. Оговорюсь, у меня особые чувства к Германии, потому что эта страна дала мне возможность работать, тогда как родина, которую я люблю, ее лишила, не заметила, выпихнула. А там помнят. На празднование 35-летия «Комиссара» приехал президент Федеративной Республики Германия господин Раух, сказал теплые слова. По случаю юбилея фильма в солидной берлинской газете была полоса, посвященная ему.
В России помнить не хотят. 15 лет эта картина была вычеркнута из всех искусствоведческих работ о кино и справочников. В вышедшем к 100-летию российского кино кинословаре о «Комиссаре» всего одна строчка. Причем упоминается он в очень странном для меня разделе — «переоцененные фильмы». Бывает уцененный товар — это я понимаю, а «переоцененный» фильм? В общем, этой картины в России до сих пор не существует. Грустно! Ведь мы делали ее не для западного успеха, а для себя и своих людей. А нас за это ударили кувалдой по голове.

ЖЕНА РЕЖИССЕРА СВЕТЛАНА АСКОЛЬДОВА: «КОГДА САШУ ХОТЕЛИ АРЕСТОВАТЬ, ПОЗВОНИЛ ЕФРЕМОВ: «ПУСТЬ ОН СЕГОДНЯ НЕ НОЧУЕТ ДОМА»
— Светлана Михайловна, все самые трудные годы вы поддерживали своего мужа. Он сильный и смелый человек, но у него, наверное, тоже были минуты отчаяния...
— У Саши всегда перед глазами пример его мамы. Перед самой войной она вышла из тюрьмы. Ей, врачу по специальности, работать не давали, и она мыла горшки в яслях. Когда началась война и немцы подошли к Москве, многие побежали, а она стала одним из организаторов донорского движения. Ее даже наградили орденом Красной Звезды. И Саша был все время при матери. Она сдавала кровь, ей давали какой-то обед, и она им кормила сына, чтобы мальчик не умер. Потом заведовала детскими яслями, что напротив Новодевичьего монастыря. Ей Саша посвятил свой фильм «Завещание», на премьере которого было две с половиной тысячи зрителей и сплошные рыдания.
— Вы, кажется, познакомились в студенческие годы?
— Да. Александра не хотели принимать в университет из-за того, что отец расстрелян, считали сыном врага народа. Аскольдов был вольнослушателем филфакультета. На втором курсе его все же официально оформили, так как он сдавал все предметы на одни пятерки. Потом учился в аспирантуре Литературного института, который в то время был центром интеллектуальной и передовой мысли, — там преподавали Паустовский, Светлов.
Александр увлекся Булгаковым, а материалов никаких. И тогда он пришел на переговорный пункт, где в будках лежали телефонные книги, и стал звонить всем однофамильцам, спрашивая: «Скажите, вы имеете отношение к Михаилу Булгакову?». Кто-то бросал трубку, кто-то еще что-то говорил, но Аскольдов не прекращал свое занятие, пока не услышал в ответ: «Да, я его вдова!». Через пять минут он был у Елены Сергеевны Булгаковой.
Помню, как мы, два аспиранта, купив в подарок шашлык, явились с кастрюлькой и просидели у нее весь длинный вечер. Потом Саша у нее дневал и ночевал, он очень помогал Елене Сергеевне. Вместе они собирали архив Булгакова, все регистрировали. Ведь еще ничего не было издано. Дома у нас под кроватью три года пролежала часть рукописи булгаковского «Мастера и Маргариты» — чтобы роман каким-то образом не пропал, Елена Сергеевна разделила рукопись и раздала надежным людям. Аскольдов же написал и первую статью о Булгакове. Елена Сергеевна переплела какие-то отдельные произведения супруга и подарила нам эту рукотворную книгу с посвящением: «Донкихоту Саше в память о сегодняшнем дне». Он так и остался донкихотом. А какое у него было выступление в Колонном зале к 100-летию Булгакова!
— А как это уживалось в нем с его работой чиновника?
— А вы знаете, когда Александр Яковлевич служил высоким чиновником, он был беспартийным, в партию написал заявление, уже поступив на Высшие режиссерские и сценарные курсы.
Как-то на заседании оценочной комиссии Министерства кинематографии обсуждали один из последних, не очень удачных фильмов Ивана Пырьева. Но лишь один Аскольдов, еще совсем молодой, сказал, что выше третьей категории этот фильм не тянет, и ушел в свой маленький кабинет. Заходит к нему Пырьев со своей палкой и как стукнет по столу, разметав все бумаги: «Уважаю!».
Очень его уважал и Сергей Герасимов, который помог провести сценарий «Комиссара» сквозь все бури и спас фильм, когда его уничтожали физически. Спасенный негатив картины был глубоко запрятан, никто и не знал об этом. Герасимов звонил ему даже из больницы: «Сашенька, я вернусь, и мы добьемся!». А через три дня умер. Он знал, за что заступается. А ведь в это время коммунистический босс Москвы Гришин кричал Александру Яковлевичу: «Вы против ленинского интернационализма!».
Поддержали Аскольдова некоторые люди науки и литературы. В кино — Владимир Басов. Мы с ним познакомились в самое тяжелое время, когда фильм уже был закрыт. Володя как раз сделал «Щит и меч», и у него были невероятные гонорары. Он нас возил на все заседания Бабушкинского суда на своей «волге». Когда он со своей женой — красавицей Титовой, туда являлся, другие заседания суда останавливались — все бежали на них смотреть. Но сам суд — это было что-то ужасное. Когда такие люди, как Нонна Мордюкова, Ролан Быков, защищают Александра, а в ответ...
Среди поддерживающих людей был и Олег Ефремов. Сашу же хотели арестовать, уже даже выписали ордер. Как-то вечером нам позвонил Ефремов и сказал: «Пусть он сегодня не ночует дома». Кто-то проговорился ему, а Олег не забыл, что Александр Яковлевич был одним из тех, кто способствовал открытию театра «Современник». Он тогда работал в отделе театров. У нас до сих пор хранится письмо литовского режиссера Жалакявичуса за несколько дней до его кончины: «Ты изменил мою жизнь, а что сделали с тобой?». Его друзьями был кинорежиссер Михаил Швейцер, драматург Алешин. Ну а демократ Ельцин буквально его задушил.
— И это вас подстегнуло уехать?
— Мы не уезжали целенаправленно. Не эмигрировали. Ведь наша дочь Марина защитила диссертацию о Гроссмане — она литературовед. До сих пор живет с тремя дочками в Москве, периодически приезжая к нам. А в Германию Александра Яковлевича позвали преподавать, консультировать. Сняли квартиру и дали работу. Мне как литературоведу-американисту предложили в университете аспирантов, и я там писала свою очередную книгу. Это в Германии такой академический и культурный обмен, по которому приглашают крупных писателей, режиссеров, художников на три месяца, на полгода. Мы там были почти год, а вернувшись в Россию, увидели — никакой работы, все со страхом смотрят на него. И мы снова уехали...
С тех пор большую часть времени мы проводим в Германии. Там Александр Яковлевич хорошо принят, как, впрочем, и в других странах, — например, он часто читает лекции в Академии кино Швеции. Газеты пишут о нем со словом «гениальный». Они помнят, какой гром произвел его «Комиссар» во всем мире: и на Роттердамском фестивале, и в Берлине, где с ним в конкурсе были фильмы Спилберга и Вайды. Аскольдова тогда разрывало ТВ, даже узнавали на улице. Он очень дружен с известным кинорежиссером Вимом Вендерсом, написал роман «Возвращение в Иерусалим», который имеет рецензии и переводится на другие языки. Уже готова и автобиографическая книга. А как ему жить в Москве, когда вокруг него сплошная ненависть?
Ролан Быков о нем писал: «Аскольдов делал эту картину поразительно одиноко, и все, кто поддерживал его, предали его, когда она вышла. И его стали бить. Вы знаете, и нас всех били, но так жестоко не били никого. Его ведь били чиновники как своего, предавшего их клан чиновничества, этих душителей подлинного искусства и творчества... Помню, когда началась перестройка, то единственный позор, который был за времена существования нового секретариата Союза кинематографистов, — это то, что новые секретари, освобождавшие картину за картиной, предложили ему переделки в «Комиссаре». Я не знаю человека, больше пострадавшего в нашем искусстве, чем Аскольдов».


olindom: (Default)

Она была трижды замужем. И ни разу по любви. Дважды была влюблена. И оба раза преступно. Она была иудейской принцессой и едва не стала императрицей Рима. Она мечтала о мире, но ей суждено было пережить разрушение Второго Храма и гибель Иудеи.
Неподалеку от Тверии есть гора Береники. На фоне других возвышенностей она почти незаметна. Здесь стоял дворец царя Агриппы, отца красавицы Береники, о которой сегодня мало кто помнит. А ведь ее история гораздо драматичнее и романтичнее истории египетской царицы Клеопатры.
Те немногие историки, которые упоминают о ней в своих исследованиях, так ее и называют — «иудейская Клеопатра». Она была столь хороша собой, а походка ее была столь величественна, что имя ее стало метафорой грации и достоинства. «Ходишь, как Береника», — говорили своим дочерям отцы, в восхищении наблюдая за подрастающими наследницами. Сама Береника была наследницей царского рода, старшей дочерью царя Агриппы и его жены Кипры, которые правили небольшой частью Иудеи со столицей в Тверии. Она приходилась правнучкой царю Ироду — последнему из иудейских правителей, которому удавалось сохранять единство Иудеи и давать отпор притязаниям римлян. Со стороны матери Береника происходила из царской династии Хасмонеев.

Как и положено принцессе, она была отдана замуж «во благо отечества». В 13 лет Береника впервые покинула дворец отца, чтобы стать женой Марка Юлия Александра, сына алабарха Александра Лисимаха. Но муж вскоре умер, и принцесса вернулась домой. Правда, ненадолго: ее тут же снова отправили под венец, на этот раз за царя Ирода Халкидского, брата ее отца. Новый супруг тоже долго не протянул, и Береника с двумя сыновьями, Береникианом и Гирканом, вернулась в родной дворец, где уже правил ее любимый брат Ирод Агриппа II. В Иудее ходили слухи, что отношения между братом и сестрой далеко не только родственные. Береника любила брата, была его правой рукой, но, чтобы не давать повода для сплетен, снова вышла замуж, за царя Олбу Полемона II.
Царь был настолько покорен красотой и грациозностью жены, что сделал обрезание и принял иудаизм. Однако его любовь не радовала Беренику. Сердце рвалось назад, в Тверию. Царица вернулась в Иудею и снова поселилась во дворце брата, дав новый повод для сплетен. Но о связи Береники с братом вскоре забыли из-за куда более важных событий: страна все больше скатывалась в пучину войны с Римом.

Невыполнимая миссия

Агриппа и Береника, разделившая с братом все тяготы правления, оказались в незавидном положении. Римские наместники вели себя нагло и жестоко, иудеи мечтали о восстании. То тут, то там вспыхивали очаги сопротивления. Римляне жестоко подавляли его, провоцируя новые ожесточенные конфликты. Кульминация противостояния наступила, когда наместником Рима в Иудее назначили Гессия Флора, малоазийского грека. Он не блистал ни умом, ни талантами, зато был жесток, жаден и всем сердцем ненавидел евреев. Новый наместник расправлялся со всеми, кто ему не нравился. А не нравились ему все жители вверенной ему «иудейской провинции». «В своей жестокости он был беспощаден. В своей наглости — без стыда», — писал о нем Иосиф Флавий. Надеясь покончить с евреями, Флор придумал свой вариант «окончательного решения еврейского вопроса». Но в отличие от своих последователей-нацистов действовал просто и нагло: грабил и богатых, и бедных, провоцировал бесконечные конфликты между евреями и греками.
Именно он стал идеологом первого настоящего еврейского погрома. В 59 году греки Кейсарии за одну ночь вырезали половину еврейского населения города. Оставшихся в живых вышвырнули за городские ворота. Они отправились просить заступничества Флора, но тот бросил просителей в темницу. На этом злой и глупый наместник не остановился, замахнулся на святое: приказал иудеям выдать своему представителю 17 талантов золота (около 650 кг) из казны Храма. Иерусалим в то время представлял собой кипящий котел. Если верить Иосифу Флавию, в столице тогда проживало около миллиона человек: местные жители (всего 80 тысяч), паломники, беженцы из сельских районов, разоренных римлянами, толпы нищих, калеки. И это не считая римских чиновников и гарнизонов римских солдат. Город буквально задыхался и утопал в междоусобицах, нередко заканчивавшихся кровопролитием. Но Храм был священен для всех. И требование Флора вызвало вспышку ненависти к римлянам у всех до единого, даже у фарисеев, призывавших к миру с Римом.

«Отдельные возмутители спокойствия выкрикивали в адрес Флора самую оскорбительную брань и, обходя народ с шапками в руках, просили подать милостыню для несчастного бедняка Флора», — описывает Иосиф Флавий реакцию жителей Иерусалима на действия римского наместника. Флор был взбешен, римские солдаты получили приказ подавить сопротивление и ограбить «верхний рынок», район, в котором жили богатые евреи. Однако расправиться с Иерусалимом в тот раз не удалось: евреи взялись за оружие и не дали римским солдатам подойти к Храму, куда их вел Флор. Наместник вынужден был ретироваться в Кейсарию, оставив в Иерусалиме горы трупов, почти четыре тысячи погибших.

Береника и Агриппа понимали, что противостояние Риму приведет к катастрофе. Жестокость империи в подавлении любого сопротивления была широко известна. Огромная прекрасно обученная армия сметала все на своем пути, едва получив приказ. Агриппа отправился в Иерусалим. Но в раздираемом междоусобицами и ненавистью к Риму городе его не стали слушать. Безуспешно пытался он уговорить соплеменников сложить оружие и подчиниться властям. Тогда Береника решила погасить разраставшийся конфликт с другой стороны. Она остригла свои прекрасные волосы, надела простое платье и босоногая пришла к Флору. «Это была красивая женщина, в Иерусалиме ее очень любили, охотно принимали и при римском дворе, — писал Лион Фейхтвангер в книге «Иудейская война». —Своей походкой она прославилась во всем мире. Ни одной женщине, от германской границы до Судана, от Англии до Инда, нельзя было сделать большего комплимента, чем сказать, что у нее походка как у принцессы Береники. И вот теперь эта знатная дама шла смиренной поступью, подобно тем, кто просит защиты, босая, в черной одежде, стянутой тонким шнурком, поникнув стриженой головой». Картина эта могла тронуть кого угодно, но только не озверевшего от жадности и злобы Флора. Он грубо отказал царице Иудеи, и она вернулась во дворец брата ни с чем.

Агриппа отправляет делегацию к императору Нерону, который в то время предавался утехам в Греции. Портить ему настроение жалобами в такой момент было небезопасно, однако правитель Иудеи понимал, что с минуты на минуту может разразиться катастрофа. В Храме уже отменили ежедневное жертвоприношение за здоровье римского императора, что было равнозначно объявлению войны. Агриппа предпринимает последнюю попытку избежать кровопролития: созывает народ на окруженную колоннами площадь перед своим дворцом и просит Беренику выйти к людям вместе с ним. Он не зря все время прибегает к помощи сестры. Невзрачный и слабовольный Агриппа понимает, что красавица-сестра с ее сильным характером и отличными ораторскими способностями скорее сможет убедить иерусалимцев. Только она могла внушить народу трепет и уважение, могла заставить их слушать Агриппу.

Иерусалимцы слушали миролюбивую речь царя невнимательно. В основном глазели на обритую наголо Беренику, стоявшую за его спиной. Затем кто-то в толпе выкрикнул: «Римские прихвостни!» — и в брата с сестрой полетели камни. Один стукнулся о стену в нескольких сантиметрах от головы Береники. На дворец обрушился каменный дождь. Агриппа и Береника вынуждены были бежать из Иерусалима. По всей стране вспыхнули восстания. Иудея тонула в пучине кровавой резни, эпицентром которой был Иерусалим, где сикарии исподтишка вырезали всех, с кем были не согласны. По узким улочкам города текли реки крови. В провинции противостояние с римлянами тоже проходило на фоне войны между сектами.

Агриппа был в ужасе и снова попросил помощи у сестры. Царица пишет письмо римскому легату Цестию. Тот долго медлит, но Агриппа отправляет ему три тысячи своих воинов для подавления мятежей. Цестий довольно быстро наводит порядок в иудейских городах, доходит до Иерусалима, даже захватывает часть города. Но потом вдруг пугается этих залитых кровью узких улочек и стремительно покидает столицу. Иерусалимцы ликуют. На этом фоне даже прекращается междоусобная война, правда, лишь на время. Жуткая резня вспыхивает с новой силой, в городе пылают пожары, сгорают все постройки вокруг Храма, включая все запасы продовольствия. От голода умирают сотни людей. Доходит до людоедства. И тогда Нерон наконец прислушивается к мольбам Береники и Агриппы и отправляет навести порядок полководца Веспасиана, вместе с которым в Иудею приезжает и его старший сын Тит.

Неправильная любовь

Агриппа отправляется приветствовать Веспасиана в столицу Сирии Антиохию, приводит в помощь римскому полководцу две тысячи лучников и тысячу всадников. Но Иудея не разделяет восторгов своего царя: города вступают в ожесточенные бои с римскими легионами. Иудейские правители изо всех сил пытаются урезонить соплеменников и подружиться с Веспасианом. На одной из встреч Веспасиана и Агриппы присутствуют и Тит с Береникой. Вошедшая в палатку царственной походкой Береника поразила римского воина в самое сердце. Поговаривают, что в нее влюбился и Веспасиан, но Береника уже никого, кроме Тита, не замечала. С того дня начались их тайные свидания.

Береника не оставляла Агриппу, каждый свой шаг царь Иудеи согласовывал с любимой сестрой. Но не было больше между ними нежной близости. Мыслями Береника была рядом с римским полководцем. Тот, в свою очередь, тоже позабыл об интересах империи. После самоубийства Нерона Веспасиан отправляет Тита в Рим, но тот не в силах покинуть возлюбленную. Едва отправившись в путь, он возвращается в Иудею. Веспасиан понимает, что чувства сына к гордой еврейской царице сильнее всех политических интересов и оставляет его в Иудее, поручая покончить с восстанием.

Задача была не из легких. Иерусалим сопротивлялся, несмотря на голод и кровавую резню. Жители города гибли тысячами. Но Тит был даже рад такой длительной осаде. Его палатка находилась неподалеку от шатра любимой: Агриппа и Береника не оставляли поле боя, все еще надеясь смягчить удар, спасти Храм, удержать римского полководца от штурма. Тит, влюбленный в Беренику до беспамятства, готов был исполнять любые ее желания. Он обещал ей сохранить Иерусалим, но из Рима приходили приказы поставить наконец точку в этой затянувшейся войне. Там, в столице империи, к власти пришел его отец. Здесь, под стенами Иерусалима, возвышались тысячи крестов: римляне распинали каждого, кто выбирался за стены города в поисках пропитания. Осада длилась пять месяцев, до тех пор пока кто-то ночью не поджег ворота Храма и римляне не вошли в город. Подожгли и сам Храм, и тут историки расходятся в версиях: то ли это сделали римские солдаты в запале схватки, то ли пожар вспыхнул в результате ожесточенных боев.

Храм горел десять долгих дней. Береника рыдала в своем шатре. Тит понимал, что нанес своей возлюбленной удар в самое сердце. Война закончилась. Полководцу нужно было возвращаться в Рим: его призывал отец, император. Но он медлил. Береника металась по Иудее, выкупала пленных у римлян, спасала книги, молила Тита пощадить иудейские города. Тит помогал как мог. Когда в Сирии едва не вспыхнули еврейские погромы, он силой погасил загоравшееся страшное пламя. И все-таки пришло время уезжать. Тит берет с Береники слово, что она приедет к нему в Рим, и отправляется домой. Она обещает приехать. Он обещает преодолеть сопротивление отца и недругов и жениться на своей возлюбленной. Береника остается в Иудее, надеясь, что все-таки удастся сохранить хотя бы островки еврейской жизни на родной земле. Евреи в отчаянии разбрелись по Иудее и Самарии, оплакивая разрушенный Храм.

Несбывшиеся мечты

В Риме между тем праздновали победу на востоке. Разгром Иудеи отметили триумфальным шествием. Колонну возглавлял Тит, за ним шли тысячи закованных в кандалы пленных. Судьба им была уготована страшная: самым сильным предстояло участвовать в кровавых гладиаторских боях, всех остальных ждал тяжелый и унизительный рабский труд. Рим ликовал: сопротивление Иудеи вызвало ненависть к непокорным евреям, что стало для Береники и Тита огромной угрозой. Столица империи, до того бывшая центром космополитизма, после победы в Иудее (в которой римляне потеряли тысячи воинов) стал гораздо подозрительнее относиться к «чужим», особенно к евреям. Но Веспасиан оказался благородным и благодарным правителем. Он помнил, что Агриппа и Береника помогли ему подавить восстание в Иудее, и пригласил их на роскошный прием в честь победы. Брат и сестра прибыли в столицу. Римские аристократки были неприятно удивлены. До них уже давно дошли слухи о романе Тита и Береники, но возлюбленную сына императора они представляли себе дикаркой в лохмотьях. Каково же было их удивление и раздражение, когда они увидели роскошную женщину в изящно скроенном платье и изысканных украшениях. Тит сиял от восторга, завороженно смотрел на возлюбленную. Несмотря на предупреждения друзей, он поселил ее в своем дворце на Палатинском холме — том самом, с которого начиналась великая Римская империя, где по соседству стоял разрушенный дворец Калигулы, где сиял на солнце «Золотой дом» Нерона.

Влюбленные не могли оторваться друг от друга. Тит показывал Беренике красоты Рима, стража смущенно держалась на расстоянии: сын императора и иудейская царица не сдерживали страсти. В роскошных садах и в темных галереях дворцов они покрывали друг друга поцелуями. Береника уже чувствовала себя женой Тита, а он любовался своей прелестной возлюбленной, которая расцвела в его дворце. Роскошные наряды сделали ее ослепительной. И Тит был ослеплен — не замечал ни злых взглядов, ни эпиграмм, которые сочиняли про Беренику, ни раздражения его друзей, которые ревновали приятеля, предпочитавшего проводить время с любимой.

Но постепенно эффект новизны притупился. Тит привык к тому, что Береника всегда рядом, перестал ценить каждую минуту, проведенную с ней, погрузился в государственные дела — все-таки он был сыном императора. И Береника оказалась затворницей в золотой клетке. Она ждала свадьбы. Надеялась, что тогда сможет смягчить страшные последствия войны в Иудее, поможет родной земле восстановиться, ослабит железную хватку Рима. Однако недоброжелателей становилось все больше, по Риму ползла волна недовольства. Береника оказалась в полной изоляции. Неожиданно заволновался и Веспасиан, которого связь сына с еврейкой раньше мало интересовала. В разговорах с Титом император не скрывал своего раздражения. «Прекрати вести себя как влюбленный молокосос!»— требовал он. Тит был без пяти минут императором, ему предстояло выбирать между любовью и властью. Все чаще напоминали ему о том, чем кончилась для Цезаря связь с Клеопатрой. Тит все больше времени проводил в объятиях гетер и на пирах с друзьями. Он злился и на себя, и на Рим, и на Беренику и все никак не мог сделать выбор. Но как только император Веспасиан умер, Тит выслал бывшую возлюбленную из Рима.

Это был долгий, страшный, мучительный путь домой. Рим провожал Беренику злыми насмешками и жестокими вьюгами. Кутаясь в одеяло, царица Иудеи пыталась заглушить боль размышлениями над судьбой родной земли, мечтала скорее добраться до дома. Что случилось с иудейской царицей дальше, неизвестно. Кто-то считает, что она умерла от тоски по дороге в Иудею, кто-то намекает, что она еще раз позднее приезжала в Рим в попытке вернуть любовь Тита. Тит же правил всего два года. Говорят, его отравили, и на смертном одре он сказал, что не заслужил смерти ничем, кроме одного подлого поступка. Имел ли он в виду предательство своей возлюбленной, история умалчивает. Скрыты под пеленой веков и последние дни прекрасной Береники, душа которой принадлежала Иудее, а сердце — римскому воину.

 
Алина Ребель     07.08.2014
olindom: (Default)

Великий дирижер Артуро Тосканини был итальянцем, но фашистская
пропаганда вмиг окрестила его «почетным евреем» за нежелание сотрудничать с нацистским режимом. Он тяжело переживал отлучение от миланского оперного театра «Ла Скала», но боль за еврейский народ была сильнее. И в 1936 году он не раздумывая согласился на просьбу виртуозного скрипача Бронислава Губермана дирижировать первым еврейским оркестром в Палестине. Именно благодаря Тосканини и Губерману появился Израильский филармонический оркестр – один из самых престижных сегодня в мире.

Пощечины маэстро
Когда в январе 1933 года Адольф Гитлер пришел к власти в Германии,
65-летний Тосканини был в зените славы. В престижном Нью-Йоркском
филармоническом оркестре, который маэстро возглавил в 1930 году, на него
буквально молились. Но был в мире один театр, где великий дирижер хотел
работать больше всего на свете, но не мог – итальянский «Ла Скала».
Тосканини возглавил этот миланский «храм оперной музыки» в 1920 году, провел там радикальную революцию и создал сильнейший оркестр под своим
руководством. Однако в 1929 году маэстро пришлось оставить свое любимое детище из-за нарастающего конфликта с фашистским режимом и лично с Бенито Муссолини. Свои политические взгляды итальянский дирижер отчасти
унаследовал от отца, портного из Пармы и патриота, воевавшего за
освобождение Италии в стане Гарибальди, недолюбливавшего церковь и монархию. Несмотря на непродолжительную близость к фашизму как к поначалу левому движению, родившемуся на патриотическом подъеме, Тосканини
практически сразу резко порвал с партией. Фашисты на протяжении нескольких лет пытались принудить маэстро исполнять перед выступлениями свой гимн, а когда поняли, что артист не поддается контролю, буквально выжили его из
театра.
А немного позднее, в 1931 году, и из страны. Случилось это так. Тосканини приехал в Болонью из США, чтобы дирижировать концертом в память об одном из своих любимейших композиторов – Джузеппе Мартуччи. В это же время в городе проходил фестиваль фашистской партии, и туда съехались все первые лица. Маэстро, как обычно, отказался исполнять партийный гимн. У
входа в театр его окружили фашистские хулиганы и дали ему несколько увесистых пощечин. После этого эпизода, вызвавшего международное
негодование, Тосканини покинул Италию и не выступал там до конца Второй мировой войны.
Компромисс невозможен
Спустя несколько месяцев после прихода к власти Гитлера Тосканини
вместе с группой деятелей культуры подписал телеграмму, адресованную новому рейхсканцлеру, выражая жесткий протест против расовой политики Германии и преследований еврейских музыкантов. С евреями Тосканини связывало не только чувство профессиональной и человеческой солидарности – его зять, муж дочери Ванды, был знаменитый российско-американский пианист еврейского
происхождения Владимир Горовиц.
Позднее маэстро отказался от участия в Байройтском фестивале 1933 года. За несколько лет до этого итальянский дирижер, страстный поклонник Рихарда Вагнера, первым из иностранцев за всю историю фестиваля был удостоен чести дирижировать операми немецкого композитора в Байройте в 1930-31 годах. Убедить в 1933 году Тосканини вернуться не помогло даже личное письмо Гитлера, написанное по просьбе Винифред Вагнер, вдовы Зигфрида, сына композитора, и страстной поклонницы фюрера.
С приходом к власти нацистов и прославленному польскому скрипачу-виртуозу Брониславу Губерману пришлось принимать бескомпромиссные решения. До 1933 года он гастролировал по всей Европе, в СССР и в США, но особенно любила его публика в Германии. Именно в Берлине за много лет до этого юный Губерман начинал всерьез учиться музыке, после чего этот
вундеркинд сделал блистательную музыкальную карьеру. Однако с приходом Гитлера польский музыкант сразу же отменил все свои выступления в Германии.
Несмотря на то, что евреи были теперь исключены из культурной жизни рейха, знаменитый немецкий дирижер Вильгельм Фуртвенглер попросил министра пропаганды Йозефа Геббельса сделать исключение для выдающихся артистов и пригласил Губермана вернуться. Тот ответил решительным отказом, позднее отметив: «Фуртвенглер – это типичный немец-не нацист, миллионы которых и сделали нацизм возможным».
Рождение оркестра
Губерман понимал, что компромиссы в сложившейся ситуации невозможны, поэтому с большим скепсисом отнесся к деятельности Еврейской культурной лиги, созданной в нацистской Германии в 1933 году и дававшей работу еврейским артистам и музыкантам, выступавшим исключительно перед еврейской публикой. Польский музыкант уже тогда понимал, что ни в Германии, ни в уязвимой Европе у его еврейских коллег нет будущего. И вот, вернувшись с концертами в Палестину в 1934 году – впервые он побывал там в 1929 году и
был поражен аудиторией, ее жаждой культуры и идеализмом, – Губерман был озарен одной идей. «В то время как Гитлер выгонял с работы лучших музыкантов в Германии, я вдруг осознал, что это было невероятной возможностью для того, чтобы дать палестинской аудитории свой первоклассный оркестр», – позднее вспоминал он.
Так возник замысел создания Палестинского симфонического оркестра. В последующие два года Губерман, оставив свою работу в Венской академии музыки, ездил по Центральной и Восточной Европе с прослушиваниями, набирая музыкантов в будущий оркестр. В феврале 1936 года он написал Тосканини, прося о встрече, чтобы изложить ему «конструктивную идею в области  искусства», которой Губерман был «одержим». Узнав, о чем шла речь, маэстро сразу же согласился дирижировать первыми концертами оркестра в Палестине, настояв, что поедет туда за свой счет и не возьмёт гонораров.
Новость сразу же облетела весь мир и позволила за короткое время собрать деньги на проект. Самый известный еврей в изгнании – физик Альберт Эйнштейн, ставший вскоре президентом американской Ассоциации друзей Палестинского оркестра, писал Тосканини 1 марта из Принстона: «Позвольте мне сказать Вам, как я Вами восхищаюсь и почитаю Вас. Вы не только непревзойденный исполнитель всемирного музыкального наследия … В борьбе с фашистскими преступниками Вы проявили себя как человек наивысшего достоинства».
«Земля чудес»
Тосканини прилетел в Палестину 20 декабря 1936 года вместе с супругой
Карлой и немедленно приступил к репетициям. «По прибытии в Тель-Авив мне сразу же был оказан самый восторженный прием, – писал маэстро в письме к одной знакомой. – Казалось, будто наконец свершился приход их Мессии».
Приезд Тосканини стал и впрямь выдающимся культурным событием для еврейских поселенцев, но больше всего его ждал оркестр Губермана. Еще с сентября 73 музыканта, главным образом из Польши, Германии, Австрии, Венгрии и Нидерландов, репетировали под руководством немецкого дирижера Уильяма Стайнберга, которого Губерман убедил покинуть Еврейскую культурную лигу и  возглавить вместе с ним Палестинский оркестр.
На первой репетиции Тосканини без лишних слов приступил к делу.
Поднявшись на подиум, он произнес: «Симфония Брамса». И началась  напряженная работа. Уже после следующей репетиции маэстро покрыл музыкантов итальянскими проклятиями – о гневе Тосканини ходили легенды, во время репетиций он рвал на себе одежду, мог и разбить вдребезги платиновые часы с бриллиантами. Но оркестром Тосканини остался все-таки доволен и был благодарен Стайнбергу за проделанную работу.
И вот 26 декабря настал вечер первого концерта. Программа была очень солидной – 2-я симфония Брамса, увертюра из «Шелковой лестницы» Россини, «Неоконченная симфония» Шуберта, скерцо из «Сна в летнюю ночь» Мендельсона, чьи произведения были запрещены в Германии из-за еврейского происхождения композитора, и увертюра из «Оберона» Вебера.
В зале на территории «Торгово-промышленной выставки Ближнего Востока» в Тель-Авиве собралось 3 тысячи человек, не считая тех, кто столпился снаружи или забрался на крышу, надеясь что-нибудь услышать. Присутствовали на концерте и Хаим Вейцман, президент Всемирной сионистской организации, Давид Бен-Гурион, в то время председатель Еврейского агентства Израиля, и Голда Меир, в будущем ставшая выдающим израильским политическим деятелем.
Успех был оглушительный, он повторился и на последующих концертах.
Всего Палестинский оркестр под руководством Тосканини дал 12 концертов за 18 дней, побывав в Иерусалиме, Хайфе, Каире и Александрии. Один из  иерусалимских концертов транслировался по радио, и все движение в городе встало, пока люди слушали музыку дома и сидя в кафе. Из-за огромного спроса Тосканини даже открыл для публики репетиции за символическую плату.  Итальянский дирижер был в полном восторге от увиденного в Палестине.
«С тех пор как я прибыл в Палестину, я живу в постоянной экзальтации души», – писал он в одном письме. Тосканини хотел приобщиться к еврейской жизни во всех ее аспектах. Маэстро побывал в библейских местах, посетил лекцию в Еврейском университете, но больше всего его поразили киббуцы. Тосканини с женой и Губерманом несколько раз побывали в киббуце Рамот Хашавим, основанном евреями-выходцами из Германии. «Я встретил чудесных людей среди этих евреев, выдворенных из Германии, – людей образованных, докторов, юристов, инженеров, ставших фермерами, обрабатывающими землю; там, где лишь недавно были дюны, песок, растут теперь оливковые и апельсиновые рощи», – писал маэстро. Жители киббуца подарили Тосканини участок земли, где он торжественно посадил апельсиновое дерево.
«Прямой путь»
В апреле 1938 года маэстро вновь дирижировал концертами  «новорожденного» Палестинского оркестра, оставив на несколько недель
специально созданный для него в США Симфонический оркестр NBC. Как раз незадолго до этого произошел аншлюс Австрии. Еще ранее, видя, что австрийский канцлер все больше идет на поводу у нацистов, Тосканини отменил свое участие в Зальцбургском фестивале, где он выступал на протяжении нескольких последних лет. На уговоры подождать с окончательным решением, пока ситуация в стране не определится, маэстро ответил немецкому дирижеру еврейского происхождения Бруно Вальтеру: «Для меня существует лишь один способ думать и действовать. Я ненавижу компромиссы. Я иду и буду идти прямым путем, который я избрал для себя в жизни».
Находясь в Палестине, Тосканини писал одной знакомой: «При мысли о трагическом разрушении еврейского населения Австрии кровь стынет в жилах.
Только подумай, какую выдающуюся роль евреи играли в жизни Вены на протяжении двух столетий! Не забывай, что, когда Мария Тереза попыталась изгнать их, Великобритания и другие нации выразили протест посредством дипломатических интервенций. Сегодня, несмотря на весь великий прогресс нашей цивилизации, ни одна из так называемых либеральных наций не шелохнется. Англия, Франция и США молчат!»
В 1938 году для Тосканини и других музыкантов, отказавшихся выступать на традиционных летних фестивалях в нацистских странах, был создан Люцернский фестиваль. После выступлений в Швейцарии Тосканини задержался на отдых в своей любимой Италии, где он узнал о только что вступивших там в силу расовых законах, направленных против евреев. «Средневековье!» – возмутился он в подслушанном секретной полицией телефонном разговоре. По распоряжению Муссолини у дирижера и его семьи конфисковали паспорта, и
только благодаря нажиму международной прессы их выпустили в США. В Италию Тосканини уже не возвращались до конца войны.
Когда война закончилась, а разбомблённый «Ла Скала» был восстановлен, маэстро лично позаботился о том, чтобы вернули на работу еврейских музыкантов, уволенных во время фашизма. На первом послевоенном концерте театра 11 мая 1946 года Тосканини вновь дирижировал своим любимым оркестром, а хором руководил еврейский хормейстер Витторе Венециани. А 14 мая 1948-го в Тель-Авиве было провозглашено создание независимого еврейского государства, и оркестр Губермана – теперь называвшийся Израильский филармонический оркестр – играл на церемонии гимн «Ха-Тиква».

olindom: (Default)
Потрясающая история одного из самых проникновенных стихотворений о любви...

Немыслимо, стихотворение написано во время войны, пусть уже ближе к концу, но подумать только: война, госпиталь, три ночи без сна - и такое необыкновенное признание в любви. И уже 70 лет прошло, а стихотворение всё так же живо и ничуть не устарело, разве что вместо телефонной будки - у всех мобильники, но от этого ещё тяжелее, вроде есть связь, а звонка всё нет и нет. И это стихотворение не устареет никогда, оно вне времени и политики, поэтому будет жить всегда...

После трехсуточного дежурства в госпитале врач отделения нейрохирургии Вероника Михайловна Тушнова, едва дойдя до дома, записала на клочке старой бумаги "Не отрекаются, любя..." И уснула. Ей было всего 33 года. Шел 1944-ый.
Романс "Не отрекаются, любя..." на музыку Марка Минкова впервые прозвучал в 1976-ом со сцены Московского драматического театра имени Пушкина. Тушнова его уже не услышала. Двумя годами позже Алла Пугачева, отредактировав, превратила этот романс в одну из своих самых знаменитых песен. Но сначала было слово.... И вот как звучало стихотворение в первозданном варианте:

Не отрекаются, любя.
Ведь жизнь кончается не завтра.
Я перестану ждать тебя,
А ты придешь совсем внезапно.
А ты придешь, когда темно,
Когда в стекло ударит вьюга,
Когда припомнишь, как давно
Не согревали мы друг друга.
И так захочешь теплоты,
Не полюбившейся когда-то,
Что переждать не сможешь ты
Трех человек у автомата.
И будет, как назло, ползти
Трамвай, метро, не знаю что там.
И вьюга заметет пути
На дальних подступах к воротам...
А в доме будет грусть и тишь,
Хрип счетчика и шорох книжки,
Когда ты в двери постучишь,
Взбежав наверх без передышки.
За это можно все отдать,
И до того я в это верю,
Что трудно мне тебя не ждать,
Весь день не отходя от двери.
olindom: (Default)


Пушкин-Дантес

Екатерина Сажнева

200 лет назад родился Жорж Дантес. Человек, от пули которого погиб Александр Сергеевич Пушкин.
 Мое знакомство с праправнуком убийцы поэта бароном Лотером де Геккерном Дантесом пять лет назад завершилось его гневным письмом. «I am really angry» — «Я действительно взбешен», — написал мне барон. Потомок человека, чье имя в России печально известно всем.
 В 2006 году, первая из российских журналистов, я отправилась во Францию, чтобы познакомиться с праправнуком Дантеса и узнать его версию: что же все-таки произошло в Санкт-Петербурге 175 лет тому назад — зимой 1837 года, когда, как написал Владимир Одоевский, закатилось солнце нашей поэзии.

Люди умирают. В том числе и поэты. Но поэтам вообще свойственно умирать как-то не так.
 Повесился. Искололся. Застрелился.
 Застрелили. Расстреляли. Удушили.
 Приличный поэт не имеет права скончаться в своей постели от старости. В России его не поймут. России нужен надрыв. Непонимание. Страдания. Муки. Кругом враги. Наши поэты, как и наша родина, не умеют жить спокойно. Солнце должно светить. Или — взрываться.
 Но самому солнцу подчас плевать на окружающих. Слишком ярко взрываясь, оно нередко испепеляет жизнь тех, кто случайно оказался рядом. Рядом с Пушкиным в тот момент оказался француз Дантес.
  ..Я встретилась с его праправнуком бароном Лотером во французском Сульце, где жил до самой смерти мэр города, а затем и сенатор Франции барон Жорж Дантес.
 Лотер кормил меня картошкой «а-ля Пушкин» и все повторял по-французски, что ему страшно жаль. Говорил, что мечтает вместе с компаньоном открыть в бывшем своем родовом замке гостиницу специально для русских туристов. С цыганами, медведями, балалайками.
 На досуге барон писал стихи. В том числе и про дуэль своего предка. И еще, пожалуй, он был единственный француз, не считая занудных литературоведов, для которого имя Пушкина не являлось пустым звуком. Пушкин не Достоевский. Признаем честно. Его знают только у нас.
 «Помилуйте, но ведь если бы Дантес не убил бы Пушкина, то Пушкин убил бы Дантеса — мой прапрадедушка сделал все, чтобы отказаться от той дуэли, но его самого Пушкин тогда загнал в угол. Пушкин жаждал стреляться, я думаю, по многим причинам не хотел жить».
 Проблемы с властью. Проблемы в семье.
 Натали Гончарова вышла за Пушкина совсем юной, чтобы только вырваться из отчего дома, от истерички матери, слабовольного отца. Ей льстило, что первый поэт России сделал ее своей Мадонной. Что в нее влюблен сам государь император. Ей было тогда всего 18 лет.
 С гением жить гораздо труднее, чем с простым смертным. Пушкина все время где-то носило — она одна справлялась с домашней бухгалтерией, с детьми (каждый год по ребенку), пыталась выдать замуж старших сестер, умоляла брата прислать с Полотняного завода бумаги для стихов. Мужу все время не хватало бумаги. Напишет, скомкает и бросит. Напишет, скомкает. Или разрисует так, что слов не разберешь.
 Семья для гения вовсе даже не на втором — на пятом, на седьмом месте. После его самого. И его творчества. Только что и праздник, когда на балу улыбнешься кому-то, разговоришься, пофлиртуешь. Бедная, застенчивая Натали, чью внутреннюю закрытость современники нередко принимали за гордость или глупость.
 «Прапрадедушка полюбил Натали. Они ведь были ровесники. Она ровно на семь месяцев его моложе. У них было много общего. Те же мысли, слова, чувства. Они были словно созданы друг для друга».
 «Трагедия Натали состояла в том, что она была слишком честной женщиной и так и не отдалась Дантесу... Если бы она закутила бы с ним тайный романчик, как многие в те времена, никакой дуэли бы не случилось, а она обо всем рассказала мужу, кто за ней волочится и как», — рассуждала лишенная российских иллюзий итальянский пушкиновед Серена Витале.
 ...И вдруг, после очередной бутылки вина из виноградников Дантесов, я стала понимать, что ведь и на самом деле все в этой истории могло быть совсем не так. Как нам всем вместе с вами кажется вот уже 175 лет.
 Пушкин — гений и поэтому хороший. Дантес — убийца и посему плохой.
 Мы привыкли жить иллюзиями. Наш мозг формирует картину мира, опираясь на с детства внушенные картинки, на мнение большинства. Видим лишь то, что желаем видеть. То, что другие уже увидели до нас и внушили нам. Так влюбленная женщина, говоря о своем избраннике, в упор не желает замечать его недостатки.
 Плохой офицер Дантес, для которого поединок на Черной речке оказался первым и последним за всю его последующую 89-летнюю жизнь. И хороший Пушкин, который погиб на 29-й своей дуэли.
 Воспоминания современников о причинах тех событий до того расплывчаты и противоречивы, субъективны, что не дают понять истинной картины последних дней перед дуэлью. Ее действительные мотивы.
 На поэта навалились финансовые неурядицы, рейтинг журнала «Современник» упал, пошла первая серьезная критика со стороны читателей: «Пушкин исписался!». Царь, сукин сын, не уважает, заставляет ходить в полосатом мундире. А сам тоже волочится за женой. Четверых детей «мал мала меньше» надо кормить, и две женины сестры, старые девы, приперлись из провинции в гости и не уезжают. Что делать? Кто виноват? Середина жизни. Пора подводить первые итоги. «Пора, мой друг, пора!» — а просто кризис среднего возраста наступил у мужика.
 В нынешние времена завел бы любовницу, сменил семью, уехал дауншифтером на Гоа... Во времена Пушкина разрубить такое могла только смерть.
 Тайна Черной речки.
 А была ли она, эта тайна? Доказательств того, что подметные письма о неверности Натальи Николаевны и ее романе с царем, присланные поэту (что послужило причиной первого вызова Пушкиным Дантеса), написало именно окружение француза, — нет. Барону Геккерну, приемному отцу Жоржа, нидерландскому посланнику в России, незачем было сочинять Пушкину эти гадости. Черная речка к тому же поставила крест на его дипломатической карьере.
 Причиной второго и последнего вызова теперь уже Дантесом Пушкина на дуэль было вполне конкретное обвинение Пушкина его с бароном Геккерном в педерастии. Разве Дантес должен был выслушать обвинения и ради процветания русской поэзии, которой он вовсе не знал, утереться? А вы бы простили публичную обиду, если бы вас обидел человек известный и великий, только за его талант?
 «Надо признаться, что, при всем моем уважении к высокому таланту Пушкина, это был характер невыносимый», — много десятилетий спустя свидетельствовал старик Трубецкой. Знавшие русский язык современники Пушкина за гений терпели. Но Дантес «великий и могучий» просто не знал. Он был разжалован и выслан из России. Уехал навсегда с нелюбимой, навязанной ему женой — старшей сестрой Натали.
 «Он женился на ней за десять дней до поединка только для того, чтобы от него отстали. У моего предка тоже была честь, понимаете?! Он тоже имел право жить и защищаться. Он убил Пушкина в честной схватке. Не из-за угла. Не исподтишка. Сам же Пушкин сделал все, чтобы последняя дуэль оказалась неизбежной. Или вы думаете, что мой прапрадед должен был встать под его пулю?»
 Барон Лотер пил французское вино и все говорил, доказывал — в моем лице, видимо, всей России, что-то свое в ту ночь. О первом водопроводе и канализации в маленьком Сульце, который построил прапрадедушка Жорж. До этого горожане пользовались выгребными ямами. О том, что прапрадед был хорошим мэром и стал отличным сенатором. О том, что после смерти жены так никогда больше и не женился. Воспитывал четырех детей, в том числе и несчастную душевнобольную дочку Шарлотту.
 «Его жена Катрин умерла, едва Шарлотте исполнилось два. Это был такой удар для крошечной девочки, сказали бы сейчас психологи. Она винила во всем отца. Назло ему повесила в спальне портрет Пушкина. Называла отца убийцей. Прапрадедушка страдал».
 За без малого две минувшие с тех пор сотни лет имя Дантеса в России склоняли все кому не лень. И не важно, был ли он так уж виноват или мы сами себе все это вслед за Пушкиным напридумывали. Дантес, Екатерина, Натали, Николай, были ли они на самом деле такими, какими видел их Пушкин, или их пороки и добродетели существовали только в воображении его мятущегося от тоски гения?
 Царь Николай, якобы ненавидящий и преследовавший поэта, после гибели Пушкина оплатил все его долги, выпустил за свой счет его собрание сочинений, устроил будущее его детей. И Пушкин перед смертью попросил у царя прощения. Сказал, что умирает христианином.
 «Как думаете, Россия могла бы это понять? — произнес барон Лотер. — Я хотел бы встретиться и поговорить с потомками Пушкина, попробовать объяснить им... Все-таки мы родственники по линии прапрабабушек Екатерины и Натальи».
 Я пообещала, что постараюсь это выяснить. Я обманула его. Потому что к тому времени уже точно знала — общаться с Дантесами Пушкины не хотят. Я звонила.
 Выше справедливости бывает только прощение. Но не у каждого из нас найдется столько душевных сил и мужества, чтобы понять и простить.
 Серия моих статей о потомках Дантеса наделала пять лет назад фурор. Большинство ругали и меня, и моего героя. Меня обвиняли в том, что я предала русскую культуру: «Как можно по-доброму написать про того, кто убил нашего Пушкина?».
 Потом журналисты гонялись за бароном Лотером, чтобы взять у него интервью. Он был горд и счастлив этим, показывал газетные вырезки своей семье. А однажды, это тоже было в феврале, в следующем году после моей публикации, ему позвонили с одного телеканала и сказали, что его ждут в России. Пушкины. Они хотят примириться и пожать ему руку.
 И он поехал. Не сказал никому и поехал. Доверчивый. Его привели к какому-то дому, где шло торжественное собрание потомков поэта. Была очередная годовщина дуэли. Прислуга распахнула перед ним тяжелую дверь. Мела пурга. Он назвал свою фамилию.
 «Пушкины Дантесов не принимают!» — дверь захлопнулась перед ним, как выстрел.
 Я не уверена, знали ли заранее Пушкины о том, кто стоит у входа. Почувствовали ли они фамильную гордость за свое гордое «нет»? Но тот, кто делал этот сюжет, просчитал все. До какой степени подлости надо дойти, чтобы так поступать с живыми людьми. Ради красивой телевизионной картинки.
 Я ничего не знала об этом сюжете. Пока на мое имя от него не пришло его прощальное письмо. «I am really angry» ничего больше последний Дантес не хотел слышать ни обо мне, ни о Пушкине, ни о России.

olindom: (Default)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] m_arch в Израильская экспансия


Минимум 2 раза в месяц мне показывают эту картинку, рассказывая о том как сионисты захватили арабское государство Палестина.
Мне надоело рассказывать историю государства Израиль каждому умственно отсталому борцу за права арабских террористов, потому оставлю тут этот постик как напоминалку.

Read more... )
olindom: (Default)

Точное определение моего самосознания!


Что значит «еврей»?

Произошедшее от названия древнего Иудейского царства слово «йехуди» ученые трактуют по-разному. Кто-то как «Хвала Господу», кто-то как «руководимый Б-гом», кто-то как «народ Б-га». Это же значение заложено в английское слово Jew (еврей), которое лингвистически трансформировалось именно из слова «йехуди». А вот русское слово «еврей» берет свое начало в ивритских словах «иври», «эвере», что значит «сторона». Впервые оно употребляется по отношению к Аврааму – когда весь мир был на одной стороне, он был на другой

Роберт БЕРГ
Фото: Макс Шамота

В ученом мире нет споров относительно этимологии слова «йехуди» (еврей). Все исследователи согласны с тем, что оно происходит от названия древнего Иудейского царства с центром в Иерусалиме. Однако прежде чем мы разберемся, каким образом название древнего Иудейского царства трансформировалось в этноним еврейского народа, мы должны понять саму этимологию этого слова и как оно стало названием царства.

Изначально еврейское царство именовалось Judah. Персы, завоевав эту землю, назвали ее Yehud. Когда же эта территория была покорена римлянами, она стала называться Judea. Но откуда происходит само это слово?

Согласно Библии, царство было названо в честь колена (племени), изначально его населявшего. На землях, ставших впоследствии Иудейским царством, жило колено Иуды, четвертого сына праотца Якова. Как и в случае с его братьями, Библия объясняет происхождение имени Иуды с помощью каламбура, смысл которого утрачивается в процессе перевода: «И еще зачала и родила сына, и сказала: теперь-то я восхвалю Господа. Посему нарекла ему имя Иуда». Восхвалю в оригинале звучит O-DEH. Если имя Иуда (Йехуда) представляет собой сочетание краткой формы имени Б-га (YEHU) и глагола «благодарить», то его можно перевести как «Слава Б-гу» или «Хвала Господу».

Однако большинство современных исследователей библейское объяснение не удовлетворяет, поскольку они вообще не считают библейское повествование исторически достоверным. Если личности по имени Иуда, сына Якова, вообще никогда не существовало, говорят они, то каков же источник имени иудейского племени? Ученые согласны с Библией в том, что первая половина имени Йегуды представляет собой краткую форму имени Б-га. Но что означает вторая половина?

Американский археолог Уильям Ф. Олбрайт предположил, что odeh – это глагол со значением «руководить, управлять», которого нет в современном иврите, но который существует в родственном ему арабском языке. Следовательно, согласно Олбрайту, имя Йегуда означает «руководимый Господом». Немецко-еврейский филолог Юлиус Леви полагал, что имя Йегуда следует переводить как «народ Б-га». Он считал, что фонема «Д» в имени представляет собой притяжательный суффикс, заимствованный из хурритского языка. Оба эти объяснения кажутся современным исследователям не вполне достоверными.

Так или иначе, Иудейское царство, получив свое загадочное имя, просуществовало в качестве независимой державы недолго. В 586 году до н.э. царство было захвачено Вавилонией, и представители иудейской элиты были сосланы в Вавилон (территория современного Ирака). Спустя полвека, в 538 году до н.э., персидский царь Кир Великий, покоривший Вавилон, разрешил ссыльным иудеям и их потомкам вернуться на родину, которая получила статус полуавтономной персидской провинции Яхуд. В течение последующих примерно 700 лет Иерусалим и его окрестности продолжали носить это имя, но в 135 году н.э. произошло закончившееся поражением восстание Бар-Кохбы. Подавив восстание, римляне изгнали оттуда большинство иудеев и переименовали регион в провинцию Сирия-Палестина.

И хотя регион больше уже не назывался Иудеей, происходящая из него этнорелигиозная группа распространилась по всей Римской империи. Ее представителей римляне стали называть иудеями (iūdaeus). Это латинское слово происходит от греческого ioudaios, которое, в свою очередь, восходит к арамейскому yehudai, произошедшему от ивритского yehudi.

Но откуда же происходит английское слово Jew? Период раннего Средневековья сразу после падения Западной Римской империи (476 год) в историографии именуют «темными веками». В эти годы местный вариант латыни, распространенный в бывшей римской провинции Галлия, медленно трансформировался в то, что лингвисты называют старофранцузским языком. Латинские слова, начинающиеся на букву i в этом языке, стали произноситься несколько иначе, чем в языке-источнике. Для их обозначения была придумана буква j, которой в раннем латинском алфавите не существовало. К Х веку еврей на старофранцузском языке назывался словом judeu. Впоследствии оно трансформировалось в juiu.

Между тем, в 1066 году нормандский герцог Вильгельм захватил Англию, сверг местную англосаксонскую династию и провозгласил себя королем. Вместе с Вильгельмом на остров прибыли большие группы французских рыцарей, составивших основу нового господствующего класса. В результате французский язык на несколько столетий утвердился в Англии в качестве государственного. Вместе с норманнами в Англии впервые появились и евреи. Поначалу их называли их французским именем juiu.

Первое упоминание слова Jew в английских источниках Оксфордский словарь английского языка датирует 1275 годом: Pilates hym onswerede, am ich Gyv þenne? Эта фраза представляет собой цитату из Нового Завета. Она означает: «Пилат отвечал: разве я иудей?» (Евангелие от Иоанна 18:35).

Написание Gyv в последующие столетия претерпело изменения. В XIV-XV веках встречаются формы Ive, Iewe, Iew и другие. В XVII веке в английский алфавит была введена буква J, которую употребляли для обозначения звука «дж» в словах французского происхождения. Слово Jew попало в эту категорию и обрело свое современное написание. Первое употребление этого слова в его современном написании относится к 1775 году и встречается в комедии Ричарда Шеридана «Соперники»: She shall have a skin like a mummy, and the beard of a Jew («Ее кожа станет, как у мумии, и появится борода, как у еврея»). Между тем, в других европейских языках, в частности немецком, слово для обозначения иудея не претерпело таких трансформаций. Чтобы увидеть этимологическую связь между йехуди и современным немецким Jude, необязательно быть лингвистом.

Происхождение же русского слова «еврей» восходит через старославянский язык к древнегреческому слову «эврэос», которое, в свою очередь, происходит от древнееврейского слова «иври». По словам раввинов, первый раз слово «иври» появляется в Танахе, когда речь идет об Аврааме. Мидраш поясняет, что Авраам назван так потому, что весь мир находится со своими взглядами на жизнь по одну сторону, а Авраам – по другую («эвер» на иврите – сторона). И тем самым «иври» – это те, кто готов идти против принятых мнений, задумываться самим обо всем, что их окружает, и приходить к самостоятельным выводам.

Jewish.ru
http://isrageo.com/2015/12/02/whatisjew/

olindom: (Default)
Так называется очень интересная книга американского писателя Эдварда Критцлера, имеющая подзаголовок «Как генерация отчаянно храбрых евреев создала свою империю в стремлении обогатиться, получить религиозную свободу и утолить свою жажду мщения».



В ней идет речь о евреях-сефардах, обосновавшихся на Ямайке и сделавших город Порт-Ройал столицей еврейских пиратов, которые в конце концов в координации с голландцами, англичанами и турками поставили на колени Испанскую империю, изгнавшую евреев. Критцлер, живя на Ямайке, много лет изучал историю еврейских пиратов.

Золотой век жизни евреев в мусульманской Испании закончился изгнанием христианами мусульман, а затем инквизицией, принуждением евреев к переходу в христианскую веру, пытками, издевательствами, аутодафе (сожжение на костре) евреев, которые тайно исповедовали иудаизм. Многие бежали в Португалию, которая вскоре тоже выслала их из страны.

Евреев, насильно ставших христианами, испанцы издевательски называли маранами, то есть «свиньями». Среди них было много богатых людей, которые хорошо понимали свою уязвимость. Именно в это время, в 1492 году, Колумб (которого многие историки, и в том числе Критцлер, считают выходцем из семьи маранов, бежавших в 1391 году от погромов в Геную) искал деньги, необходимые для своего путешествия в Вест-Индию, как он сам считал. Колумб нашел спонсоров среди известных маранов, главным из которых был Луис де Сантанел, между прочим, министр финансов и советник короля и королевы. Евреи, давшие Колумбу деньги, надеялись, что они смогут обосноваться на новых землях, которые откроет мореплаватель, и надо сказать, что их надежды во многом сбылись.

В 1494 году Колумб высадился на Ямайке и в том же году получил ее в подарок от испанского короля. Ямайка стала секретным убежищем для евреев, бежавших из Испании и главным образом из Португалии. На Ямайке, где евреи тогда преобладали, они называли себя «португальцами», что стало обозначением тогда тайных евреев (для сравнения: в СССР тоже были «французы», «маланцы»). Почти все они жили в Порт-Ройале, а некоторые стали владельцами и капитанами корсарских и пиратских судов, нападавших на испанские морские караваны. Их корабли имели такие названия, как «Пророк Самуил», «Королева Эстер», «Щит Авраама», «Прекрасная Сара» и другие. Среди наиболее известных еврейских пиратов следует назвать такие имена, как Давид Абарбанель, Яков Куриэль, Самуэль Палачи (в русской литературе чаще под именем Шмуэль Фаладжи), Мозес Коэн Энрикес, Синан, Жан Лафит. Некоторые из них хотели отомстить испанцам за инквизицию и гибель родственников, другие — улучшить жизнь гонимых евреев.


Яков Куриэль Давид Абарбанель, выходец из знаменитой династии испанских раввинов, присоединился к британским приватирам, или корсарам (частные лица, захватывавшие торговые суда испанцев с разрешения своего правительства), после того как его семья была убита в период инквизиции. Он командовал своим кораблем под названием «Иерусалим» и был знаменит тем, что открыл остров Пасхи с его большими каменными статуями.

Яков Куриэль, из древнего знатного рода сефардов, вначале был офицером испанского королевского флота, но в 1492 году бежал от инквизиции и стал пиратом. На своем фрегате с командой, в основном состоящей из евреев-изгнанников, он терроризировал испанские галеоны в Карибском море. Позднее стал командиром небольшой эскадры из трех быстроходных кораблей, на которых была строгая дисциплина, соблюдался шаббат и законы кашрута. О его смелости и удачливости ходили легенды. Отомстив испанцам, Куриэль поселился в Цфате, увлекся каббалой и был похоронен рядом с великим каббалистом Аризалем.

Шмуэль Фаладжи, которого называли рабби-пират, родился в Марокко, после того как его отец, раввин из Кордовы, бежал с семьей из Испании. Шмуэль тоже готовился стать раввином, но вместо этого в 1608 году стал купцом и дипломатом, послом марокканского султаната в Голландии. Там он получил разрешение от голландского принца Оранжского заниматься пиратством и продавать полученные таким образом товары. У него было 8 фрегатов, грабивших испанцев в море. В 1614 году Фаладжи захватил 2 испанских корабля, но, попав в шторм, вынужден был зайти в английский порт, где его по требованию испанского посла арестовали за пиратство. Благодаря вмешательству голландцев Шмуэль Фаладжи был быстро освобожден и продолжал заниматься прибыльными пиратскими делами.
Шмуэль Фаладжи
Мозес Коэн Энрикес провел одну из самых крупных пиратских операций по захвату богатств, перевозимых на испанских судах. Он действовал вместе с голландским адмиралом Питом Хейном, также ненавидящим испанцев, как и Энрикес (Хейн провел в испанском плену 4 года, будучи рабом на галерах). В сентябре 1628 года Энрикес и Хейн обнаружили в море рядом с Гаваной 12 испанских галеонов, на которых было 92 тонны серебра, 16 миллионов золотых испанских монет, а также много разных драгоценностей (всего по современным расчетам примерно на 1 миллиард долларов). Корсары, у которых было 25 кораблей, атаковали испанцев и захватили все эти ценности, обогатившие Голландию, в которой к тому времени проживало много евреев.

Энрикес создал еврейскую колонию на небольшом острове рядом с Бразилией, где евреи могли свободно соблюдать свою религию. После захвата Бразилии Португалией в 1654 году эти евреи двинулись в Новый Амстердам, ставший затем Нью-Йорком. Мозес Коэн Энрикес также был советником Генри Моргана, одного из самых известных пиратов всех времен.

Еще один знаменитый пират на этот раз Средиземного моря по имени Синан был беженцем из Испании. Обосновался он в Турции и входил в команду могущественного средиземноморского пирата XVI века Хайреддина, получившего имя Барбароссы II в отличие от своего старшего брата, не менее известного пирата Барбароссы I. Имя Барбаросса братья получили за свои рыжие бороды. После гибели старшего брата Барбаросса II возглавил крупную пиратскую флотилию, провозгласил себя султаном и подчинил своей власти почти все северное побережье Алжира.

Синан был выдающимся флотоводцем, и за прекрасное владение морской навигацией ему даже приписывали знакомство с черной магией. Основные морские бои Барбаросса поручал Синану, которого называли «великим евреем» или «самым знаменитым еврейским пиратом». В 1534 году он с эскадрой в 100 кораблей оккупировал город Тунис, выбив из него испанцев. В 1535 году испанский король Карл V направил против пиратов Барбароссы II мощный флот под начальством знаменитого флотоводца Дориа, но он был ими разгромлен, и после этого поражения испанцы 30 лет не могли собрать силы для новой борьбы. В 1544 году Синан захватил оплот португальцев — порт Суэц в Красном море. На флагманском корабле Синана развевался флаг с шестиконечной звездой.

В XIX веке знаменитый пират и корсар Жан Лафит с молчаливого согласия американского правительства грабил испанские и английские корабли в Мексиканском заливе. Он родился в Сан-Доминго в 1782 году в сефардской семье, которая в 1765 году бежала из Испании, после того как дед Жана был убит за тайный иудаизм. Лафит захватил 32 испанских корабля и сбывал награбленное через торговое предприятие своего брата Пьера в Новом Орлеане.

Жан Лафит
В 1814 году Англия послала свой флот с 8000 человек для захвата Нового Орлеана и предложила Лафиту 30 000 фунтов стерлингов, чтобы он способствовал этому. Пообещав англичанам оказать помощь, Лафит сразу же послал губернатору Нового Орлеана письмо, где предлагал защищать город. В ответ коварный губернатор, давно уже хотевший избавиться от пиратов, неожиданно атаковал их основные силы в заливе Баратария и многих захватил в плен. Однако, когда английская армада подошла к Новому Орлеану, генерал Эндрю Джексон, командовавший обороной города и не уверенный в своих силах, отдал приказ освободить пиратов Лафита («адских бандитов» — как он их называл), которые и внесли основной вклад в знаменитую победу американцев над англичанами.

Лафит вернулся к пиратству, перебравшись под давлением властей Луизианы на техасский остров Галвестон, где основал собственное пиратское «государство» под названием Кампече, которое, правда, существовало недолго. Американское правительство, поблагодарив Лафита за вклад в победу над англичанами, в 1821 году предъявило ему ультиматум с требованием покинуть остров, что он и выполнил, разрушив дома и даже затопив часть своих кораблей.

В ходе войны Мексики за независимость Лафит несколько раз нападал на испанские корабли с разрешения благодарных мексиканцев, оставляя добычу себе. В Луизиане долгое время ходили легенды о подвигах капитана Лафита. В 1958 году был снят художественный фильм «Буканьер», где знаменитого пирата сыграл Юл Бриннер.

В годы Американской революции по крайней мере дюжина еврейских корсаров на своих кораблях взяли в плен около 600 британских судов и захватили различных ценностей на 18 миллионов долларов.

Что же касается судьбы евреев на Ямайке, то ее пиратская столица Порт-Ройал была разрушена во время сильного землетрясения в 1692 году. Уцелевшие евреи переселились в другие портовые города Ямайки, но центром стал Кингстон, который по численности еврейского населения долгое время превосходил Нью-Йорк. До начала XIX века еврейская община Ямайки была самой процветающей в западном полушарии за счет контрабандной торговли и экспортной продукции сахара и ванили. С 1850-х годов начался ее упадок. Контрабанда прекратилась после обретения независимости испанскими колониями в Америке, а плантации сахара стало некому обрабатывать после освобождения рабов. Большинство евреев перебрались в США.

Сегодня на Ямайке живет около 300 евреев, которые сохраняют тем не менее ведущие позиции в экономике, политике и культурной жизни. Также следует отметить, что на Ямайке в начале 40-х годов ХХ века около 1000 евреев — беженцев из Европы спаслись от Холокоста.

Юрий Шоткин.
Источник: http://evreimir.com/100031/evrejskie-piraty-karibskogo-morya/
olindom: (Default)

Зафрахтованный у немцев пароход «Обербургомистр Хаген», отплывший 29 сентября 1922 г. отнабережной Петрограда. На нем выехало более 30 (с семьями около 70 человек) московских и казанских интеллигентов, в том числе Н.А. Бердяев, С.Л. Франк, С.Е. Трубецкой, П.А. Ильин, Б.П.Вышеславцев, А.А. Кизеветтер, М.А. Осоргин, М.М. Новиков, А.И. Угримов, В.В. Зворыкин, Н.А. Цветков, И.Ю. Баккал и др

Август отмечен еще одним печальным событием – началом операции, известной как «Философский пароход». Ленин за шесть дней до инсульта отдает приказ о начале операции по административной высылке «старой интеллигенции» с четким прописыванием всех ее шагов вплоть до инструкции как, когда и что надо делать.

Потом он, уже будучи тяжело больным, непосредственно руководит ходом этой операции и постоянно интересуется, как идут дела и пеняет, что она проходит слишком медленно, требуя ускорить ее завершение. Нет сомнений, что лично для него эта операция была одной из ключевых и очень важной.
«Комиссия ... должна представить списки, и надо бы несколько сот подобных господ выслать за границу безжалостно, - указывал Владимир Ильич. - Очистим Россию надолго" и предупреждал, что "делать это надо сразу. К концу процесса эсеров, не позже. Арестовывать… без объявления мотивов - выезжайте, господа!»

Всего было три философских парохода: два «Обербургомистр Хаген» и «Пруссия» – из Петрограда и один «Жан» - из Украины. Кроме пароходов, были еще «философские поезда», увозившие в Германию, как «ненужный хлам», цвет русской интеллигенции. И не только философов, но и врачей, инженеров, литераторов, педагогов, юристов, религиозных и общественных деятелей, а так же особо непокорных студентов.
С собой разрешалось брать минимум вещей и двадцать долларов, хотя было известно, что операция с валютой тогда каралась смертной казнью. Не разрешалось брать драгоценности, кроме обручальных колец, никаких книг и рукописей. Отъезжающие должны были снимать даже нательные крестики. И с каждого бралась подписка, что они никогда обратно не вернутся. Словом выпроваживали без всяких средств к существованию и навсегда.

Всего по официальным данным в течение лета-осени 1922 года принудительно было выслано двести двадцать пять человек. По неофициальным, зарубежным данным, пятьсот, а по другим источникам – около двух тысяч. Сегодня уже никто точно сказать не может, сколько же выслали, потому что кроме официально утвержденных списков были еще тайные приказы, а также эмиграция под давлением властей.

Высылали в основном «старую» интеллигенцию, которая не хотела и не могла по своим убеждениям и ментальности сотрудничать с советской властью. За пять лет, что прошли после начала революции, уже многим из них стало ясно: и про новую власть, и про будущее, которое ждет страну, и про судьбу интеллигенции в ней.

Памятная доска установлена в Санкт-Петербурге на месте, откуда отходили "Философские пароходы"
Если в 1918-1919, в самые тяжелые годы гражданской войны и военного коммунизма, еще была надежда, что запустение, голод и холод всего лишь временные трудности и многие интеллигенты (Блок, Маяковский, Есенин, Хлебников, Хармс, Бенуа, Сомов, Малявин и другие) приняли революцию как народную и относились к ней вполне лояльно, то в 1922 году уже никаких иллюзий не оставалось.

И дело было уже не в голоде и холоде, потому что к тому времени НЭП, худо-бедно, начала кормить страну. Дело было в формирующейся среде, вытеснявшей прежние традиции и устои, прежнюю ментальность и духовные ориентиры, в требовании не просто лояльности, но и отсутствия всякого внутреннего сопротивления, несогласия и инакомыслия, на что старая интеллигенция согласиться никак не могла.

Она привыкла думать, а непросто принимать слова на веру. Внутреннее сопротивление старой гвардии профессоров и ученых было успешно сломлено за считанные недели 1922 года. Есть миф, что многие из них не хотели уезжать, но это не совсем так. Например, русский религиозный философ Борис Вышеславцев, эмигрировавший не по списку, а по собственному желанию, пишет в 1922 году своему другу в Берлин:
«Я собираюсь отсюда <из России> уехать и слышал, что Вы организуете университет в Берлине. Если да, то имейте меня в виду <…> Вы спасаете этим живое воплощение остатков русской культуры для будущего, помимо спасения живого приятеля. Жизнь здесь физически оч<ень> поправилась, но нравственно невыносима для людей нашего миросозерцания и наших вкусов.

Едва ли в Берлине Вы можете есть икру, осетрину и ветчину и тетерок и пить великолепное удельное вино всех сортов. А мы это можем иногда, хотя и нигде не служу и существую фантастически, пока еще прошлогодними авторскими гонорарами и всяк<ими> случайными доходами.

Зарабатывать здесь можно много и тогда жить материально великолепно, но – безвкусно, среди чужой нации, в духовной пустоте, в мерзости нравств<енного> запустения. Если можете, спасите меня отсюда»

Меня особенно поразили слова «среди чужой нации». И это не оговорка, так оно и было: советская власть смотрела на интеллигенцию сквозь идеологическую призму, и если она и была нужна, то только как технический инструмент - научить народ грамоте, чтобы он умел читать, а отнюдь не думать.

Приз кинофестиваля "Русское зарубежье"
Старая интеллигенция считала себя носительницей общегуманитарной миссии, к идеологии не имеющей никакого отношения, она полагала, что должна учить не только читать и писать, но при этом еще и мыслить, воспринимать реальность без идеологических шор, но именно поэтому всех их, по мнению властей, и стоило расстрелять.

Почему же тогда она неожиданно проявила гуманность и сделала такой широкий жест милосердия, заменив высшую меру наказания административной высылкой? По словам Л.Троцкого, расстрелять их было не за что, а терпеть – уже невозможно, и, давая интервью западной прессе, выразил надежду, что запад по достоинству оценит этот гуманный шаг.

В оценке операции как гуманной есть своя правда, если иметь в виду, что уже в 1923 году по приказу Феликса Дзержинского высылки в Берлин прекратились, и интеллигенцию стали ссылать уже не в Германию, а на Соловки и в Сибирь, в глухие провинции и на строительство Беломорканала. А оттуда уже мало кто возвращался живым и подписки уже не требовалось.

Вообще история с «философским пароходом» долго замалчивалась, но с началом перестройки были открыты и рассекречены многие документы с грифом «Совершенно секретно», стали известны масштабы этой операции, кто был ее вдохновителем и исполнителем. Но за время молчания вокруг этой истории возникло множество мифов, легенд, неточностей и разных толкований, восполнявших дефицит информации.

История философского парохода интересна еще и тем, что в ней угадываются параллели с сегодняшним днем, не говоря уже о том, что высылка диссидентов практиковалась и в последующие годы (Солженицина, Бродского, Щаранского и Буковского), как, впрочем, она практиковалась и в царское время.

Но с чего все начиналось? А начиналось все с создания в июле 1921 года комитета по оказанию помощи голодающим (Помгол), который финансировался из-за границы. Сейчас бы эту организацию объявили иностранным агентом. Правды ради следует сказать, что действительно в западной прессе активно муссировался вопрос о роли Помгола в возможном падении советской власти.

Дело в том, что когда члены комитета приезжали на места, то бывшие руководители тех мест все перекладывали на них, а сами просто сбегали, поэтому Помгол вынужден был принимать на себя власть и решение всех организационных вопросов, хотя изначально его члены и не предполагали, что все обернется таким образом.

Но именно это и обеспокоило представителей власти, когда обсуждался вопрос о том, как идут дела на местах. Кончилось тем, что всех членов Помгола арестовали и выслали в глухие провинции. Но с них же и началась операция «Философский пароход», став ее прелюдией: первыми в июне 1922 года выслали руководителей комитета помощи голодающим С. Прокоповича и Е. Кускову, отбывавших ссылку в Тверской губернии.

Плакат 1922 года
Формирование антисоветской группы интеллигентов, против которой проводилась репрессивная операция «Философский пароход», было спровоцировано несколькими образцово-показательными акциями советской власти. Первой в этом ряду стоит изъятие церковных ценностей, которое большинством интеллигенции было воспринято как кощунство и вандализм.

Далее, в 1921 году все высшие учебные заведения лишились автономии: их выборные органы заменялись назначенными «сверху". Ответом стали забастовки профессорско-преподавательского состава и студентов, требовавших возврата прежних органов управления и самостоятельности вузов, тем более, что поставленные сверху товарищи быстро себя скомпрометировали доносами и провокациями.
Ленин требует срочно уволить двадцать-сорок профессоров и ударить по ним как можно сильнее. Все активные руководители профессорских забастовок позднее были включены в список пассажиров «философского парохода». Список пополнили активные участники Всероссийских съездов врачей, аграриев, геологов и кооператоров, в один голос критиковавших ситуацию в стране.
Кроме того, пришедшие к власти большевики не имели опыта государственного управления, сплошь и рядом допуская ошибки и с ситуацией не справлявшиеся. Это вызывало острую критику в адрес правительства, но необходимо было сделать все, чтобы государство, плохо работающее, с громоздким и непрофессиональным аппаратом, малограмотными руководителями все-таки устояло, даже ценой расстрелов и репрессий, сначала - по отношению к своим - бывшим друзьям и соратникам (начались суды над меньшевиками и эсерами), а затем - и к другим.

Но неожиданно для себя советское правительство столкнулось с тем, что Новая экономическая политика вслед за оживлением экономики реанимировала и общественно-политическую жизнь, в которой главными активистами стали старые интеллигенты в силу большей образованности и культуры мысли, а также большей опытности.

Как бы то ни было, у оппонентов советской власти появились свои органы печати, в которых они могли открыто высказываться, но любая критика в свой адрес советской властью воспринималась очень болезненно. Особо пристальное внимание к печати было спровоцировано самими издателями: так главный редактор журнала «Экономист» (из каких соображений?) направил первый номер журнала лично в адрес Ленина.В нем была размещена статья видного социолога Питирима Сорокина, в которой тот критиковал декреты о семье, гражданском браке и анализировал влияние войны на демографию с явным уклоном в национализм:

«…война обессилила белую, наиболее одаренную, расу в пользу цветных, менее одаренных; у нас – великоруссов – в пользу инородцев, население Европейской России – в пользу азиатской, которое, за исключением сибиряков, и более отстало, и более некультурно и, едва ли не менее талантливо вообще».

Реакция последовала незамедлительно: Ленин ответил на критику программной «О значении воинствующего материализма» (март 1922 г.), в которой впервые прозвучала идея высылки профессоров и ученых:

«рабочий класс в России сумел завоевать власть, но пользоваться ею еще не научился, ибо, в противном случае, он подобных преподавателей и членов ученых обществ давно бы вежливенько препроводил в страны буржуазной «демократии». Там подобным крепостникам самое настоящее место»

Идея высылки могла прийти Ленину в том числе и в связи с тем, что к этому моменту Россия заключила договор с Германией, позволявший заменить Сибирь ссылкой в Германию, хотя та отказалась так воспринимать высылку на свою территорию неугодных русских граждан.

Она потребовала, чтобы каждый высылаемый лично подал заявление о предоставлении ему въездной визы: Германия – не Сибирь. Дальше этот сценарий очень быстро начал реализовываться: девятнадцатого мая Ленин дает Дзержинскому указание:

«Обязать членов Политбюро уделять два-три часа в неделю на просмотр ряда изданий и книг, проверяя исполнение, требуя письменных отзывов и добиваясь присылки в Москву без проволочки всех некоммунистических изданий. Добавить отзывы ряда литераторов-коммунистов <...> Собрать систематические сведения о политическом стаже, работе и литературной деятельности профессоров и писателей».Через пять дней, 24 мая, собирается ЦК, которое принимает постановление с подробным описанием, как должна проходить операция: сначала следует тщательно составить список и завести на каждого дело, потом создать при НКВД особый отдел по рассмотрению вопроса высылки и специальный комитет, который будет принимать решение окончательно.

Первыми в список попадает вся редакция того самого журнала «Экономист», чтение которого оформило у Ленина идею замены расстрела на административную высылку.

Десятого августа выходит Постановление ЦК с утверждением списка, шестнадцатого августа - начались обыски и ночные аресты попавших в список высылаемых.

Кое-кого не нашли, но большая часть была арестована и с ними начали работать наиболее подготовленные следователи. На допросах выяснялась позиция каждого по отношению к Советской власти и предлагалось подписать два документа: подписку о согласии на высылку и подписку о невозвращении обратно.


Всем давалось время – семь дней – для сборов с указанием, что разрешается и что не разрешается брать с собой. Указывалось, куда следует прибыть для посадки на пароход. Об отбытии из России известный русский философ Лосский Н.О. вспоминал:

«на пароходе ехал с нами сначала отряд чекистов. Поэтому мы были осторожны и не выражали своих чувств и мыслей. Только после Кронштадта пароход остановился, чекисты сели в лодку и уехали. Тогда мы почувствовали себя более свободными. Однако угнетение от пятилетней жизни под бесчеловечным режимом большевиков было так велико, что месяца два, живя за границею, мы еще рассказывали об этом режиме и выражали свои чувства, оглядываясь по сторонам, как будто чего-то опасаясь».


Ильин и Трубецкой на борту философского парохода. Рис. И.А. Матусевича (1922).
Поэтому разговоры о том, что профессора не желали уезжать являются скорее мифом, чем реальностью. Это в первые год-два они надеялись, что все образуется и искренне хотели служить Отечеству и народу. Потом иллюзии развеялись. Писатель М.А.Осоргин вспоминает о тех днях:

«К концу затяжной канители – одна мысль была у всех этих «политических злодеев», раньше за границу не собиравшихся: только бы не передумали те, чьим головам полагается по должности думать.

Все ликвидировано, все распродано, все старые, прочные, десятками лет освященные связи отрезаны, кроме одной, порвать которую никто не в силах – духовной связи с родиной; но для нее нет ни чужбины, ни пространства…

…Вот открывается нам Европа… Европа, в которой пока еще можно дышать и работать, главное – работать. По работе мы все стосковались; хотя бы по простой возможности высказать вслух и на бумаге свою подлинную, независимую, неприкрытую боязливым цветом слов мысль…

Для нас, пять лет молчавших, это счастье. Даже если страницы этой никто не прочтет и не увидит в печати. …Разве не завидуют нам, насильно изгоняемым, все, кто не могут выехать из России по собственной воле? Разве не справедливо подшучивают они над нашей «первой, после высшей», мерой наказания?»

Это была правдой: известно, что некоторые попали в список «по блату», о чем, в частности, воспоминает Д.С.Лихачев. Высылаемый Изгоев рассказывает, что увидев какой-то пароходик, кто-то из высылаемых пошутил:

«Пароходик от «Чеки» с приказанием вернуть всех обратно до нового распоряжения……».
Девятнадцатого сентября из Одессы в Константинополь отправился украинский «Философский пароход» с историком Антонием Флоровским, братом известного священника и богослова Георгия Флоровского.

Двадцать третьего сентября отправился «философский поезд» Москва-Рига с философами Федором Степуном и социологом Питиримом Сорокиным.

Двадцать девятого сентября из Петрограда в Штеттин отплыл пароход «Oberbürgermeister Hacken» с Николаем Бердяевым, Иваном Ильиным, Сергеем Трубецким, Михаилом Осоргиным и другими.

Второй рейс - пароход «Preussen» - отправился 16 ноября с Н.Лосским и Л.Карсавиным на борту. Четвертого декабря в Берлин прибыла группа из Грузии в количестве 62 человек, депортированных по политическим мотивам.

И, наконец, завершила эту операцию вначале 1923 года высылка двух Булгаковых: Сергея Николаевича Булгакова, известного священника и богослова, и Валентина Булгакова, хранителя музея Л.Н.Толстого.

Этой акцией и для высылаемых, и для остающихся все только начиналось: отправлявшиеся в эмиграцию думали, что там их ждут, некоторые даже готовили речи. Однако, к их глубокому разочарованию, по прибытии на пристань Штеттина они увидели, что причал пуст. На вокзале Штеттина, куда они отправились, местные немцы не скрывали своего раздражения: «Понаехали!»

Жизнь в эмиграции у всех складывалась по-разному, чаще не так успешно, как в России, а главное нарастали тоска и пессимизм. Для советского же правительства операция оказалась успешной: административная высылка верхушки интеллигенции очистила СССР от самой думающей культурной прослойки, имевшей собственную, независимую точку зрения, которую она могла формулировать и высказывать. Оставалось расправиться с «недобитыми» интеллигентами, но это было уже значительно легче.
Так планомерно и постепенно уничтожалась всякая возможность мысли, от которой, по словам Ленина, хотели очистить Россию надолго, что у них и получилось. Кроме этой, основной задачи, операция «Философский пароход» вбила клин между интеллигенцией оставшейся и эмигрировавшей, по-разному смотревшими на ситуацию в стране.

Да и внутри эмиграции всё было совсем не просто. Достаточно почитать мемуары, письма и воспоминания эмигрантов, которыми заканчиваю эту трагическую страницу российской истории. Это отрывок из статьи Федора Степуна «Задачи эмиграции», написанной ровно десять лет спустя после «Философского парохода»:

«Для нас несравненно важнее разрешить совсем иной вопрос: вопрос о том, почему эмиграции не удалось осуществить ни одной из поставленных ею себе общественно политических задач. Все попытки вооруженной борьбы с большевиками обанкротились. Все мечты по созданию обще эмигрантского представительства подъяремной России в Европе — разлетелись.

Влияние научных работ эмиграции по изучению Советской России минимально. Европейцы больше верят большевикам, чем нам. Но что самое прискорбное; это то, что старшее поколение эмиграции не сумело завещать своего общественно-политического credo и своего анти большевицкого пафоса своим собственным детям: дети или денационализируются, или... большевизанствуют».

Источник: http://www.li.ru/interface/pda/?jid=2496320&pid=368708442&redirected=1&page=0&backurl=/users/2496320/post368708442/

Profile

olindom: (Default)
olindom

July 2017

S M T W T F S
       1
2 3 4 5 6 78
910 11 121314 15
16 17 18 19 20 21 22
23 242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 25th, 2017 12:37 am
Powered by Dreamwidth Studios